Симона Бовуар – Кровь других (страница 29)

– И так же приятно смотреть, как он опустошается, – сказал я и выпил до дна.

– Нет, приятно то, что ты при этом наполняешься! – возразил он, разминая пальцами свой кисет с табаком. – Все в мире ищут полноты. Обрати внимание: большинство людей на улице не ходят посредине тротуара – они жмутся к стенам домов, чтобы ощутить нечто наполненное рядом с собой; некоторые из них даже проводят рукой по стене, примерно так, как проводят по струнам гитары. – И он взглянул на свои пальцы. – Нет ничего более успокаивающего, чем трогать предметы.

– Ты окончательно отказался от творчества?

– Творить в наше время невозможно: всегда находится что-то подобное, уже существовавшее ранее.

– Вот это верно, – сказал я. – Верно по всем статьям.

Белые страницы, чье будущее целиком покоилось у меня в руках, были всего лишь наивной детской мечтой. Но теперь я знал. Ничто так не бело, как отсутствие, невозможное отсутствие. Выбирать?.. Но что же выбрать – постыдный мир или кровавую войну? Убийство или рабство? Для начала следовало выбрать сами обстоятельства, в которых можно было бы выбирать.

– Или же человек выбирает бесплодные идеи, которым не суждено претвориться в жизнь, – продолжал Марсель. Он указал мне на один из предметов, висевших на стене. – Нужно, чтобы сама форма была сотворена из соломы. А еще лучше – из той соломы, что у меня в голове, соломинка за соломинкой.

– Так что же ты собираешься делать? – спросил я.

– Больше ничего. Творчество – это усилие, направленное на то, чтобы выразить свою сущность, но для начала ею нужно обладать. А это уже очень сложно. Нужно найти способ войти в контакт с этой сущностью. – Он взялся за свою голову и несколько раз повернул ее из стороны в сторону. – Вот смотри: прикосновение – это уже контакт.

– А ты не боишься соскучиться, если и дальше будешь продолжать в том же духе?

В ответ он расхохотался:

– Я уже привык. Скучать – это вовсе не скучно!

Бедная Дениза!.. С какой ехидной улыбочкой он выслушивал ее вдохновенные рассуждения о Чехословакии, о Судетах![11] В тот день она вернулась домой, полная впечатлений от антифашистского митинга, где выступала; я уже много лет не видел у нее таких сияющих глаз.

– Смотри, как она рада, – сказал Марсель. – Ей кажется, что она совершила подвиг.

И он с довольным видом опустил свою тяжелую лапу на плечо Денизы: та съежилась, и ее глаза потухли.

– Вот видите, как он обращается со мной? – сказала она мне чуть позже. – Я задыхаюсь рядом с ним… Нет, это он меня душит! – Ее голос дрожал. – С утра до вечера – этот немой смех и этот пронизывающий взгляд! Он и меня сведет с ума!

– Понимаю, – сказал я, – вам не очень-то легко жить с ним.

Дениза смотрела в пространство с таким испугом, словно видела там что-то страшное.

– Это настоящий кошмар! Целыми днями… Целыми ночами…

Марсель часто говорил мне, что ему невыносима близость другого тела, – разве только он принимает его как что-то неодушевленное… Бывали долгие периоды, когда он вообще не прикасался к Денизе; но если все-таки сжимал ее своими мощными руками, то это было еще тяжелее.

– Почему бы вам не попробовать не жить с ним? Может, так оно было бы гораздо лучше?

– Не жить с ним? – переспрашивала Дениза, горестно глядя на меня; ей требовалось большое усилие, чтобы вернуть своему лицу спокойное, осмысленное выражение. – Но тогда что с ним станется… без меня? Нет, – решительно заключала она. – Я должна освободиться от него изнутри.

– Это намного труднее.

– Открою вам один секрет, – сказала Дениза с принужденным смехом. – Я начала писать роман.

– Да неужели?! – воскликнул я.

– Да, роман – о нем и о себе. Но конечно, с вымышленными героями. – И она упрямо сжала губы. – Ах, если бы мне удалось это сделать! В каком-то смысле Марсель прав: политическая деятельность не позволяет совершать что-то реальное. Вы со мной согласны?

– Как сказать… – ответил я. В наших беседах было столько недомолвок, что я часто не мог внятно ответить ей.

– Вот только как я могу писать? – с отчаянием сказала она. – Нужно ведь что-то есть, во что-то одеваться, а у нас ни гроша! Это терзает меня!

– Да, Марсель не отдает себе отчета… – сказал я.

– Ну ничего, – зло ответила она, – я уж как-нибудь выкрою время.

Да, на нее можно было положиться, она не тратила даром ни минуты. У нее была хорошая голова.

– Ужасная раса! – говорил Марсель, глядя на меня расширенными глазами; похоже, ему и впрямь было страшно. – Они не хотят терять времени, не хотят терять прибыль, терять деньги. И никак, никак не могут понять, что́ они приобретают, стараясь ничего не потерять.

– Ты все-таки слишком жестоко обращаешься с Денизой, – сказал я.

– А что ты хочешь: мы с ней говорим на разных языках. Денизу интересуют люди в целом – о чем они думают, что говорят, что одобряют; для нее это – главное. – И он ударил себя в широкую грудь. – А то, что я, жалкая, ничтожная личность, переживаю из-за своей личной судьбы, ей кажется чистым безумием! – И он покачал головой. – Поверь мне, такие люди опасны!

– Ну предположим, что она заблуждается, – ответил я. – Но это не причина, чтобы обрекать ее на такое жалкое существование.

– Я никого ни на что не обрекаю!

– Да брось, ты прекрасно знаешь, что она несчастна. Ты тешишь себя мыслью, что она не заслуживает счастья. Упрекаешь ее: как это она смеет судить о том, что хорошо, что плохо, – а сам ведешь себя точно так же! Почему ты решаешь за нее? Лично я не вижу никакой связи между заблуждениями Денизы и поступками, в которых ты ее обвиняешь.

– Но почему она считает себя несчастной?! – вскричал Марсель. – Человек может обходиться без многого. Вот обхожусь же я без виски!

– Это твое дело. Но ты не имеешь права навязывать Денизе свою мораль; ты можешь копаться в своей душе – в своей, а не в ее душе! Такие опыты человек имеет право ставить только на себе. И, кроме того, – добавил я, распалившись не на шутку, – ты не должен требовать от Денизы, чтобы она сидела рядом с тобой и ощупывала разные предметы!

Вместо ответа Марсель залился смехом.

– Ты, видимо, считаешь себя вселенским судьей! – заключил я. – Конечно, ты можешь осуждать Денизу. Но никто не уполномочил тебя наказывать ее!

Марсель слушал меня, перекидывая из руки в руку яблоко.

– Несчастная! – сказал он. – Не будь меня, земля стала бы дворцом из розового сахара! – И с усмешкой добавил: – Жаль, что я не могу уничтожить себя!

– Но ты можешь сделать ее жизнь хотя бы чуточку комфортнее!

– То есть зарабатывать деньги? – спросил Марсель. – Что ж, я готов, лишь бы доставить тебе удовольствие. Почему бы и нет? – Он подкинул и поймал яблоко. – Платья для Денизы, служанка для Денизы, красивые ковры для Денизы… Действительно, почему бы и нет?

Я исчерпал все свои доводы. Конечно, легче всего давать советы. Но что я ответил бы Марселю, если бы он мне сказал: «Ну а ты сам? Ты-то уверен, что сделал Элен счастливой?» Время шло; Элен постепенно превращалась в женщину, и ей уже мало было одной любви – безнадежной, неразделенной любви. Она не упрекала меня, но я часто видел ее грустной. Бывали дни, когда мне казалась нелепой мысль о том, какую радость я мог бы доставить ей одним-единственным словом… которое я не произносил. Но вот однажды она заговорила сама:

– Я хочу кое-что сказать тебе, только обещай, что не рассердишься!

Мы сидели, свесив ноги, на набережной Сены, на оконечности островка, занятого собачьим кладбищем: Элен особенно любила это место.

– Ну давай, говори.

Был воскресный августовский день; Элен надела самое красивое свое платье из крепа, рисунок которого придумала сама: на розовом фоне затейливая россыпь пагод и китайских шляп. Ее лицо, шея и руки были покрыты золотистым загаром. Она посмотрела на меня с боязливой улыбкой.

– Ну так вот: вчера утром мамаша Гранжуан предложила мне ехать с ней в Америку… – И договорила, отведя глаза: – А я отказалась.

– Элен, это же глупо! – воскликнул я, схватив ее за плечо. – Ты три года ждала такого случая; звони ей сегодня же вечером!

– Нет, – ответила она, взглянув на меня.

– Ну прошу тебя!

– Я не могу согласиться. Мне пришлось бы прожить там как минимум год, а на самом деле начать новую жизнь. Мадам решила создать там филиал и поручить мне возглавить его. – И она упрямо покачала головой. – А я не хочу.

– Ну вспомни наш уговор! – сказал я. – Наши отношения ни в коем случае не должны мешать тебе делать карьеру. Поезжай туда хотя бы на год. Подумай сама: ты ведь так мечтала попутешествовать!

– Целый год – без тебя!

– Ты ко мне вернешься.

– Нет, мне будет страшно расстаться. Особенно в такое время. Что, если тут действительно начнется война?

Я обнял ее, понимая, что ей уже не нужны никакие путешествия: ей был нужен только я. За прошедшие два года она создала и укрепила, с моего молчаливого согласия, нерасторжимые связи со мной – так как же она могла вдруг решительно разорвать их?

– Ты недоволен? – спросила она. – Еще бы: ведь эта поездка помогла бы тебе избавиться от меня! – И она грустно улыбнулась.

– Поверь, мне очень не хочется расставаться с тобой, – сказал я. – Но еще труднее позволить тебе упустить такой шанс.

У меня сжималось сердце: Элен любила в этом мире только меня одного; все остальное в ее глазах не имело никакой ценности. А я не мог дать ей ничего, кроме своей убогой нежности, обрекая на безнадежную безответную любовь.