Симона Бовуар – Кровь других (страница 26)
– Я же тебе сказал, что не хочется.
– Да, но ты все равно был бы не против! – Элен опять всхлипнула и пробормотала сквозь слезы: – Как все это глупо! Что ж, продолжай в том же духе…
– Я подумаю, что можно сделать.
– Нет, прошу тебя, не меняй ничего! – сказала она с неожиданной злостью. – Мне это безразлично, да иначе и быть не может. – И она спрятала лицо в ладонях. – Ох, как мне стыдно!
Я обнял ее – молча, понимая, что ничем не могу утешить. Ведь для этого нужно, чтобы я не желал никого, кроме нее; чтобы я мог принять то, чем она хотела меня одарить, только от нее одной. Вся моя нежность была бессильна удовлетворить это желание; я зависел только от своих поступков, я был таков, каков есть, несмотря на нее, несмотря на себя, и это было не изменить. А мне так хотелось хоть одним жестом, одним словом исправить положение дел. И я сказал:
– Попробую поговорить с Мадлен.
Но при одном взгляде на Мадлен у меня сжималось горло. Она сидела передо мной с отсутствующим видом, болтая ложкой в чашке кофе с молоком и явно не желая думать о чем-то, верить во что-то. В ее душе с каждым днем возрастали сожаления, уныние, сознание несчастья; достаточно было одного слова, чтобы взбаламутить эту тину, и у меня не хватало духа, чтобы произнести его. Встречаясь с Элен, я читал в ее глазах вопрос: «Ты еще ничего не сказал?» Ее обида была вполне оправданной, и такой же оправданной была ее неприязнь к Мадлен. Что же выбрать – слезы Мадлен или слезы Элен? Это были не мои слезы; так мог ли я сравнивать чужие, неведомые мне горести?! Если бы я был Богом, но увы…
– Ну так как, до среды? – спросил я, протянув руку Мадлен.
– Нет, только не в среду, – ответила она, с сосредоточенным видом натягивая перчатки. – В среду я встречаюсь с Шарлем Арно.
– С Арно? – удивленно спросил я. – Так ты опять с ним видишься?
– Ну да, уже больше месяца, – ответила Мадлен с какой-то неопределенной улыбкой. – Он выписывается из клиники после курса дезинтоксикации; вот только, чтобы выдержать это лечение, он тайком накачивался перно и в результате вконец спился.
Это было единственное, в чем я когда-либо повлиял на Мадлен: я не позволил ей встречаться с этим наркоманом и баловаться вместе с ним наркотой. Что же касается выпивки, то с начала нашего знакомства она не слишком злоупотребляла ею.
– Надеюсь, ты не станешь возвращаться к этому? – спросил я.
– К чему
– К выпивке и к прочим идиотским привычкам!
Она устремила на меня сонный взгляд:
– А тебе-то какое дело?
Я колебался. Конечно, я мог схватить ее за руку, оттащить подальше от входа в метро, сказать: «Не дуйся на меня! История с Элен никак не влияет на наши отношения. Давай начнем видеться снова, как прежде! Брось ты этого типа!» Да, я мог бы уговорить, убедить ее. Она слушала бы меня с пренебрежением, но ее все равно тронул бы мой страстный, умоляющий тон. Я был уверен, что она послушалась бы меня. Но тут передо мной всплыло потрясенное лицо Элен. «Как представлю, что она тебя обнимает…» Да, возобновить отношения с Мадлен было бы предательством с моей стороны.
– Ну ладно, – сказал я. Наступило короткое молчание. – Хочешь, увидимся в четверг?
– Пусть будет четверг.
И я ушел, крайне недовольный собой, думая: «Я не мог поступить иначе». Но это самооправдание давно уже устарело.
Говорить или молчать? Бесполезный вопрос: я был бы виноват в любом случае.
Итак, история повторялась вновь – в этом я был уверен. Та же самая история. Моя история. «Чего она хочет от меня?»
За последний месяц я почти не виделся с ней; она дважды приходила в ресторан, где я ужинал с Элен, и с зазывной улыбкой просила
«Какую еще глупость она совершила?» – подумал я, прикрывая за собой дверь кафе.
Мадлен преспокойно пила какао и читала вечернюю газету; она даже не протянула мне руку, словно я сел рядом с ней после десятиминутного отсутствия, и показала мне статью о войне в Испании, сказав:
– Негодяи! Они оставят их на погибель, без всякой помощи!
– Знаешь, всякое вмешательство извне могло бы иметь тяжкие последствия.
– Но почему вы не бастуете в знак протеста? Может, тогда Блюм[7] и пошел бы на уступки.
– Лично я против политических забастовок, – ответил я.
Я, конечно, тоже горячо желал поражения маврам Франко[8], однако это был чисто индивидуальный, скрытый порыв: я не признавал за собой права влиять на решения моих товарищей, вовлекать их в борьбу, в
– Во всяком случае, – сказала она, – нам было бы нетрудно подпольно доставлять им оружие и помогать формированию добровольческих отрядов.
Время от времени она увлекалась такими авантюрными планами: два года назад эта безумица стала пламенной сионисткой и согласилась работать восемь часов в день в еврейском книжном магазине, чтобы оказывать финансовую помощь их движению. Так что я не очень удивлялся ее новым увлечениям, мне только хотелось поскорее выяснить, зачем она так срочно вызвала меня на эту встречу.
Целых полчаса я слушал, как она изливает свое возмущение политикой Блюма; потом, воспользовавшись паузой, спросил:
– Скажи мне наконец, о чем ты хотела со мной поговорить?
Она спокойно посмотрела на меня:
– Да вот именно об этом.
Я рассмеялся:
– Тебя это действительно так возмущает?
– Ты не понял: мне нужна твоя помощь. Ты ведь знаком со многими членами компартии – пусть они помогут мне перейти границу, все равно как. Сама я никогда с этим не справлюсь.
– Ты хочешь попасть в Испанию?
– Да, чтобы сражаться в ополчении. А почему бы и нет? Здесь я живу впустую.
Я знал, что она вполне на такое способна, и у меня сжалось сердце.
– Это же бессмысленно, у тебя нет никаких оснований!
– А тут и не нужны основания: наша жизнь того не стоит.
– Да ты просто рехнулась!
Но она устало посмотрела на меня:
– Я пришла к тебе не за советом, а за помощью. Ты можешь оказать мне эту услугу? Да или нет?
Я колебался.
– Странная услуга… Если с тобой там случится что-нибудь плохое, я никогда себе этого не прощу.
– Я заранее тебя прощаю и освобождаю от угрызений совести, – сказала она и с улыбкой продолжила: – К тому же
– У тебя что, неприятности?
– Нет у меня никаких неприятностей. Я просто хочу уехать туда.
Больше я ничего не смог из нее вытянуть. И сказал:
– Ладно, я посмотрю, что можно сделать.
На самом деле это было не так уж трудно: достаточно попросить Поля или Бургада.
Нет, ты не уничтожишь себя! И никто не посмеет решать за тебя, даже сама судьба. Судьба других – это ты. Так решайся! У тебя есть эта власть. А я не хочу, я больше не хочу!