Симона Бовуар – Кровь других (страница 25)
В конце концов они бросили просторную пустую мастерскую и сняли на восьмом этаже, под крышей, убогую студию со стеклянным потолком и большими окнами, почти без простенков. Там постоянно гуляли сквозняки, а стены были разъедены сыростью.
– Я каждый день трачу целый час на то, чтобы разжечь печку! – сердито жаловалась мне Дениза. – И все равно мы дрожим от холода с утра до вечера!
– Ну, ко всему можно привыкнуть, – сказал Марсель.
– Привыкнуть?! Конечно, легко давать советы другим: мол, привыкайте!
– А что тут такого, ведь я же привыкаю, – ответил Марсель.
– Ну, это твое личное дело. Ты – это ты, а Дениза – это Дениза, и как она устраивается в жизни, касается только ее самой. Но ты отвечаешь за тот мир, в котором ее поселил.
Пока я говорил, Марсель с интересом разглядывал толстую белокурую проститутку, которая торопливо ела дешевую колбасу, перед тем как отправиться вверх по улице, в богатый квартал Монмартра. Он делал вид, что не слушает меня. Но я-то знал, что слушает.
– Эти люди свободны, – сказал я. – Но свободны только каждый для себя: мы не можем посягать на их свободу или чего-то требовать от них. Вот это-то и затрудняет мое понимание: то, что ценно для одного человека, существует только для него самого, но не для меня; я вижу одну его внешнюю сторону, и сам я для него – всего лишь внешний образ, некая абсурдная данность; данность, которую я даже не выбирал для себя…
– Ну тогда успокойся, – ответил Марсель. – Раз ты не сам выбирал, тебе не в чем себя упрекнуть…
– Да, я не выбирал, но ведь я есть! Некий абсурд, несущий ответственность за самого себя, – вот что я такое.
– Ну что ж, нужно ведь чем-то быть.
– Но это
– Да какая там жизнь… – вздохнул Марсель. – Все наши жизни безнадежно загублены.
– Вот если бы ты продолжал писать картины…
Но тут он меня прервал:
– Думаешь, если бы я работал в манере смирных салонных живописцев, она любила бы меня? И вообще, люди упрямо твердят: «Ах, если бы я сделал то-то; ах, если бы я не сделал того-то!» Но вещи остаются такими, какие они есть.
Он с усмешкой взглянул на меня и добавил:
– Вечно ты копаешься в себе!
А я и впрямь иногда думал, что многое принимаю слишком близко к сердцу, тогда как другие люди живут себе как живется. Мне же все казалось неестественным. Я хотел, чтобы человеческая жизнь была исполнена чистой, прозрачной свободы, тогда как сейчас я сталкивался с чужими судьбами словно с непреодолимым барьером и был не в состоянии с этим смириться. Я избегал встреч с Полем, не мог смотреть в лицо Мадлен. Даже перед Элен чувствовал себя неспокойно. Наши поцелуи, наши ласки быстро утратили сияющую, счастливую чистоту первых дней.
Ее лицо часто омрачалось; когда я целовал ее, она закрывала глаза и страдальчески морщилась, а иногда и резко отстранялась. Как-то раз я обнял ее и спросил:
– Что с тобой, маленькая злючка?
Элен сидела на краешке кровати, болтая ногой и мрачно глядя в пространство; она была еще полуодета, ее волосы разметались по плечам. Мой вопрос застал ее врасплох, она вздрогнула.
– Да так, ничего…
– Ну а все-таки? Почему ты такая хмурая?
– О, я просто думала: как жаль, что столько времени потеряно зря, и теперь мне пора идти, а мы даже не успели толком поговорить.
Она была в плохом настроении, и это сразу угадывалось по тусклой интонации; я, конечно, очень любил ее тело, но если большую часть времени у нас занимали объятия, это была ее вина, а не моя, и она прекрасно сознавала это.
– А ведь я предлагал тебе прогуляться!
– Ну вот, я так и знала, что тебе все это безразлично!
– Что мне безразлично? Обнимать тебя или не обнимать? Но ведь ты сама заявляешь, что это потерянное время.
– Да, потерянное, потому что у тебя нет желания.
– Ты рассуждаешь глупо, – сказал я. – Разве тебе кажется, что я не дорожу твоим телом?
– Да, дорожишь, – ответила она. – Дорожишь, как одним из множества других тел.
Я помолчал, обдумывая ее слова. Мне было ясно, что когда-нибудь мы придем к этому разговору. Потом спросил:
– Почему ты так говоришь?
– Потому что это правда.
– Тебе неприятно, что у меня такие отношения с Мадлен?
– А ты хотел, чтобы мне это было приятно?
– Я полагал, что тебе это безразлично.
Она только пожала плечами, и из ее глаз выкатились две слезинки.
– Но ты ведь всегда знала, что в моей жизни есть Мадлен! – сказал я. – Почему же ты вдруг завела этот разговор именно сегодня?
– Это далеко не сегодняшняя проблема, – ответила она.
– Ты могла бы заговорить со мной об этом и раньше.
– Ну и что бы это поменяло?
Я понурился. Мне было невыносимо видеть ее плачущей. Но при этом я знал, что Мадлен жестоко оскорбится, если я предложу ей изменить наши отношения.
– Послушай, ты же прекрасно знаешь, что я ничуть не влюблен в Мадлен. Лично я готов прекратить нашу с ней физическую связь хоть сегодня, без всякого сожаления.
– Мне больно думать обо всем этом! – с отчаянием воскликнула Элен. – Ты смотришь на нее точно так же, как на меня. Обнимаешь и целуешь ее… Это невыносимо!
Я молча привлек ее к себе, чувствуя, как дрожит ее тело.
– Прежде Мадлен тебя совсем не волновала.
– Ну а теперь я поняла, что это не может так продолжаться.
– Почему?
– Потому что я начала об этом думать. – И она грустно усмехнулась. – Тебе следовало быть повнимательнее: однажды, когда ты пришел ко мне на свидание, я увидела у тебя на шее следы губной помады. Это было в тот день, когда мы с тобой ходили на собачье кладбище.
– Ах вот оно что! – воскликнул я. – Как же, отлично помню: в тот день у тебя разболелась голова.
– Да ничего у меня не болело!
Я почувствовал, что краснею. Опять… все та же история: пресловутый след губной помады, который не существовал для меня, но который увидели твои глаза; и этот легкий мазок жестоко ранил твое сердце.
– Элен, мне очень жаль…
– О нет, хорошо, что я это увидела, – ответила она и коротко всхлипнула. – Просто теперь, когда я тебя целую, мне чудится, что и она целует тебя.
Я пристыженно смотрел на нее. Она отдавалась мне вся, безраздельно. Но для того, чтобы этот дар любви не был бессмысленным, требовался свободный уголок в моем сердце, который он мог бы занять. Я ведь ясно чувствовал, как драгоценны для нее были мои ласки: от меня зависело, чем они станут для нее – иллюзией или истиной. Заключая в объятия другую женщину, я обрекал Элен не только на мимолетное огорчение: я пренебрегал самыми страстными свидетельствами любви ее тела и ее сердца.
– Послушай, – сказал я, – обещаю тебе, что поговорю об этом с Мадлен.
Она вытерла глаза и как будто чуточку утешилась, но ее лицо по-прежнему было печальным.
– Возможно, это будет даже легче уладить, чем я думаю, – добавил я.
С недавнего времени Мадлен все реже встречалась со мной, выглядела какой-то рассеянной, отдаленной.
– До чего же ты милый! – воскликнула Элен.
Я погладил ее по голове:
– А ты как будто все еще недовольна?
– Ох, как же все это глупо! Ну что с того, что ты не будешь спать с Мадлен, если тебе все равно этого хочется?