Симона Бовуар – Кровь других (страница 24)
– Поверь, я сделал все, чтобы отвадить ее!
– Я должен был догадаться, – ответил Поль. – Но она, конечно, не отстала?
– Я отношусь к ней по-дружески. Но не люблю ее. И сказал ей об этом. А она твердит, что это не имеет значения.
Поль пожал плечами:
– Ну что ж, тем хуже для нее. Однако меня это не касается.
Я вернулся к своей наборной клавиатуре, поняв, что объясняться бесполезно. Что бы я ни говорил, он не вернется вместе со мной на ту неверную дорогу, которая привела к нашему с Элен первому поцелую, – для этого нужно было, чтобы он стал мною; раз уж он занимал в мире это странное место, он мог уяснить из моих слов только внешнюю сторону ситуации. Я бежал вместе с Элен по снегу, а Поль думал: «Он отнял у меня Элен. Он не любит Элен, но принимает ее любовь». Я вышел из партии после долгой внутренней борьбы, а он думал: «Конечно, это же сынок из буржуазной семьи!» И внезапно я с огорчением понял, что эти внешние признаки были не ложной видимостью; они принадлежали мне точно так же, как мое тело, и то смятение, что душило меня, подтверждало их правоту. «Это же несправедливо!» Но несправедливость крылась не в неприязни Поля; она гнездилась в самом сердце моего существа, в проклятии, так часто угадываемом и так свирепо отрицаемом, – в проклятии быть
«Это неправда! Это не я!» Мне хотелось выкрикнуть эти слова, когда Элен смотрела на меня с обожанием и любовью. И тем не менее это была правда, это был я. Тот самый я, который вывалил содержимое своего бумажника на стол отца, который сменил буржуазный костюм на серый халат наборщика; и моя нынешняя каморка была моим жильем, а это нынешнее лицо было моим лицом. Глядя на меня, Элен создавала для себя героя, чьи воспоминания, мысли, улыбки были моими, но в ком я не узнавал самого себя.
– Я виноват в том, что злоупотребил вашей доверчивостью, – сказал я ей, и она спросила: – Как это понимать?
Она сидела рядом со мной на диване, доверчиво положив голову мне на плечо, с видом маленькой ручной зверюшки.
– Мне кажется, что я скрываюсь под чужой личиной.
– Вы хотите сказать, что я не вижу вас таким, какой вы на самом деле?
– Да, именно так.
Она улыбнулась мне и спросила:
– Ну и какой же вы на самом деле?
– Не очень-то привлекательный, – сказал я. – Вот, например, когда вы спрашиваете, почему я вас не люблю, я отвечаю, что вы, мол, еще слишком молоды, что у нас с вами разные горести и мысли. Да, все это так. Но есть еще одна причина: у меня в жилах течет холодная кровь. Я никогда не испытывал подлинной страсти. Я анализирую собственные сожаления, собственные угрызения совести с одной лишь целью – не замарать себе руки. И называю свою натуру инертной, флегматичной… Как же я завидую Полю, да и вам тоже!..
Элен перебила меня, прильнув к моим губам своими – нежными и бледными.
– Самое главное в вас то, что вы самодостаточны; чудится, будто вы сами создали себя!
– Не вижу в этом ничего дурного; у меня так мало потребностей.
– А какие у вас могут быть потребности? – спросила она.
Ее глаза блестели. Продолжать было бесполезно; истину, которая жила во мне, я мог вырвать из себя только словами, но эти слова принимали в ушах Элен совершенно неожиданный смысл: стоило им вылететь у меня изо рта, стоило ей услышать их, как они переставали принадлежать мне; она расценивала их, независимо от меня, как порыв к искренности, как трогательную скромность, и это воспламеняло ее наивное сердечко.
– Какая же вы упрямица! – сказал я.
– Да, меня никто не заставит разлюбить вас!
Она глядела на меня с таким пылким обожанием, что мне хотелось спрятать лицо. Кого она видела? Ведь это же не я! Но увы, это был именно я – такой, каким я был
Элен потерлась щекой о мою щеку. И спросила:
– Вам, верно, хочется, чтобы я вас разлюбила?
– Я не хочу, чтобы вы загубили свою жизнь по моей вине.
– Не бойтесь, это не опасно, – сказала она, наматывая себе на палец прядь моих волос. – Быть любимым не так уж занимательно – куда интереснее найти кого-то, кого можно любить.
– Со временем неразделенная любовь внушает все больше горечи… – сказал я и, обняв ее за плечи, добавил: – Мне хочется быть уверенным в одном: в том, что вы не упустите из-за меня какой-нибудь шанс из тех, что предложит вам жизнь.
Она посмотрела на меня как-то приниженно.
– Нужно продолжать изучать и узнавать людей, видеть мир. Например, если ваша фирма предложит вам поехать в Америку, как уже планировалось, вы должны отправиться туда с радостью, немедля!
– Да, конечно, – ответила она. – Надеюсь, в моей жизни будет еще что-то другое, не только вы. – С этими словами она приникла ко мне и добавила: – Но лучше позже, не сразу.
Я ласково поцеловал ее в щеку… Бывали минуты, когда я находил эту девушку такой очаровательной, что мне хотелось искренне сказать ей: «Я вас люблю!» Странное дело: ее присутствие, ее близость воспламеняли меня, однако стоило нам расстаться, как я забывал о ней и мог бы бросить, не раздумывая. Моя нежность, мое бережное отношение к ней – все эти чувства были очень далеки от любви. А она смыкала веки под моими поцелуями, и ее лицо выражало спокойную, сосредоточенную нежность… Но сейчас она открыла глаза, облизала губы и сказала:
– Послушайте…
– Да?
Она помедлила, потом продолжила:
– Обещаю вам: позже я попытаюсь оставить вас в покое. Но только пусть это не мешает нам быть близкими друзьями!
Я крепко обнял ее; меня до глубины души тронула ее решимость.
– А стоит ли нам так привязываться друг к другу, если это только временно?
– Тем хуже, – ответила она, – но давайте не будем омрачать настоящее из страха перед будущим! – Она откинулась на подушку; ее волосы рассыпались вокруг головы. – Я хотела бы стать всем для вас! – прошептала она.
По крайней мере в эту минуту моей жизни я не стал кривить душой, не вступил в сделку с совестью. И тебе удалось спасти меня от ее угрызений. С Мадлен мы занимались любовью молча и почти всегда ночью: она испытывала смятение и наслаждение с чувством, близким к ужасу; с таким же чувством она переносила голоса и взгляды людей, а также неизменяемый облик вещей; лаская ее, я неизменно ощущал себя преступником. А вот ты – ты не была в моих объятиях покорным телом: ты была настоящей женщиной. Ты нежно улыбалась мне, глядя в глаза, чтобы я знал, что ты здесь, со мной, по своей воле, а не по темному зову крови. Ты не считала себя жертвой постыдной фатальности; в самых страстных любовных порывах что-то в твоем голосе, в твоей улыбке говорило мне: «Это потому, что я согласна!»
И этим упорным стремлением провозгласить себя свободной ты примиряла меня с самим собой. Рядом с тобой я не мучился угрызениями совести. Рядом с тобой… Однако мы были не одни в этом мире.
– В моих отношениях с Элен появилось кое-что новое, – сказал я.
– Вот как… – равнодушно ответила Мадлен.
Я пытался держать ее в курсе той истории, но всякий раз, как я заводил об этом разговор, она меняла тему.
– Да. В конечном счете мы с ней переспали.
– А я и не думала, что ты будешь всю жизнь хранить мне верность, – ответила Мадлен.
Она никогда не церемонилась со мной; я не нарушил никаких обязательств по отношению к ней, и все-таки совесть моя была нечиста. Я был уверен, что ей неприятна эта новость. «Ей нечего возразить, – раздраженно думал я. – Она, несомненно, все сама понимает, потому и молчит!» Более того, после этого разговора мне показалось, что она попросту забыла о моих откровениях. Для Мадлен вообще не существовало чего-то вполне истинного или вполне ложного; она пользовалась этой двусмысленностью и безразлично плыла по течению в ненадежных водах жизни.
Единственное, о чем она просила, это не заставлять ее открыто признавать существование Элен. А Элен, со своей стороны, никогда не заводила разговоров о Мадлен. Они так категорически не желали знать друг о дружке, что мне самому часто казалось странным: как это я могу думать о той и о другой разом? Элен шла рядом со мной, на своих стройных ножках, при своих собственных воспоминаниях, устремленная к единственно возможному, счастливому будущему, в котором не было места для Мадлен. А Мадлен в своем гостиничном номере, пропахшем морилкой от клопов, являла собой неприступную крепость без единой бреши – крепость, куда Элен раз и навсегда был заказан доступ. Каждая из них была всецело поглощена собой; они были разобщены больше, чем две туманности в космосе или две улитки, прилепившиеся к противоположным сторонам морского утеса. И только я сам, связанный и с той и с другой, поневоле заставлял их существовать вместе.
– Неужели тебя это не шокирует? – спросил я Марселя. – Каково это – знать, что ты определяешь жизнь другого человека, да еще и вопреки ему?!
Мы сидели в маленьком ресторанчике на авеню Клиши и ели кровяную колбасу с лапшой. Марсель был в потертом костюме; чтобы скрыть рубашку, он повязал на шею норвежский шарф, потускневший от пыли. В ответ он тряхнул своей массивной головой:
– Лично я ничего не требую от Денизы. Пускай живет, как хочет.
– Ты прекрасно знаешь, что это неправда. Она не может сделать вас богатыми, а тебя знаменитым; не может заставить тебя любить ее.