Симона Бовуар – Кровь других (страница 23)
Но ее глаза уже не узнавали меня.
– Подождите меня, я скоро вернусь, – сказал я.
Но она не слышала.
Я сбежал по лестнице и вздрогнул от уличного холода. На авеню Клиши виднелись редкие прохожие: они уже выспались, уже проснулись и торопливо шагали кто куда этим утром – новым утром, еще не определившимся и плаксивым, как личико новорожденного; но для меня день еще не начался. На улице пока царила ночная мгла, не желавшая таять, и цвет утреннего неба ничего не менял вокруг. Я вошел в маленькое, только-только открывшееся кафе «Биар». Гарсон в синем фартуке протирал тряпкой цинковый прилавок.
– Позвонить можно? – спросил я, взял у него жетон и набрал номер «Литтре 32–01».
– Что случилось? – спросил женский голос.
– Я не знаю. Но Элен очень плохо. Вы должны приехать.
– В такую рань? Да я такси не найду!
– Уверяю вас, ей очень плохо!
Я почувствовал, что женщина на другом конце провода колеблется:
– Вы точно уверены, что это серьезно?
– Очень серьезно. Она мучается уже двенадцать часов. И, похоже, дошла до предела.
– Поймите: я старый человек, – сказала она. – Мне не так-то легко разъезжать туда-сюда!.. Ну да ладно, приеду.
Я вернулся домой и снова сел рядом с Элен.
Она лежала с закрытыми глазами и больше не стонала – непонятно: то ли от эфира, то ли от слабости. Казалось, в ее венах уже не осталось ни капли крови. Я с тоской ловил звуки, доносившиеся с улицы. Мне было страшно. Двенадцатью часами раньше в этой кровати лежала почти незнакомая мне женщина; теперь борьба со смертью соединила нас крепче любовного объятия: Элен стала моей плотью и кровью, и я готов был отдать жизнь за ее спасение. Дитя мое, бедное мое юное дитя…
А как она была молода! Как любила шоколад и велосипеды, с какой юной победительной дерзостью ходила по улицам! И вот теперь она лежит здесь, в крови, в своей красной женской крови, и ее молодость, ее веселость вытекают из ее чрева с бесстыдным урчанием.
– Ну, что у нас тут стряслось, лапочка? – спросила старуха, и я с тревогой посмотрел на нее.
Подпольная акушерка. Она так походила на то, чем была, что это казалось неправдоподобным. Черная одежда, вытравленные перекисью волосы, обвислые нарумяненные щеки, оранжевая помада и старческие глаза с воспаленными веками, белесые, мигающие… Видела ли она ими хоть что-нибудь? Под румянами угадывалась дряблая, плохо вымытая кожа. Я взглянул на ее руки с накрашенными ногтями. Бывалая особа… Она приподняла простыню, и я отвернулся. Комната наполнилась едким запахом.
– Вообще-то, рановато, – сказала она. – Но вы хорошо сделали, что вызвали меня. Я ей помогу. Сейчас все быстренько кончится.
– Кончится? – переспросила Элен.
– Да, совсем скоро.
– Значит, все благополучно? – спросил я.
– Ну да, – ответила она и засмеялась. – У вас был такой перепуганный голос, что я уж приготовилась к самому худшему. Ох господи, можно подумать, что вы никогда ничего такого не видали!
Я слышал, как она возится там, за моей спиной.
– Где моя сумка?.. Ох, старость не радость, в трех шагах ничего не вижу!
– Да вот же она, – сказал я.
Она взяла эту черную сумку, раскрыла ее, и я мельком увидел носовой платок, пудреницу и портмоне; запустив в нее руку с накрашенными ногтями, она вытащила маленькие позолоченные ножницы. Я отошел к окну и стал смотреть на серый фасад дома через улицу. Меня бил озноб. Но я не осмелился велеть ей прокалить ножницы на огне.
– Не бойся, лапочка! – сказала она.
Я слышал прерывистое дыхание Элен.
– Тужься! – скомандовала старуха. – Тужься сильней! Еще сильней! Вот так… вот так…
Элен застонала, издала глухой крик.
– Ну вот и все, кончено дело! – объявила старуха. И позвала меня: – Месье!
Я обернулся. Она держала тазик; ее пальцы и руки до самых локтей были кроваво-красными, совсем как ногти.
– Ну-ка, быстренько вылейте это!
Элен лежала, вытянувшись во всю длину, с закрытыми глазами. Ее короткая рубашка задралась, обнажив колени; подстеленная под тело клеенка была усеяна окровавленными тампонами. Я взял тазик, перешел через площадку и открыл дверь уборной.
Тазик был полон крови, в которой плавало что-то похожее на ошметки телячьего легкого. Я вылил все это в унитаз и спустил воду. Когда я вернулся в комнату, старуха отмывала в кухонной раковине окровавленные комки ваты.
– Дайте мне лист бумаги побольше, я их заверну, а вы выбросьте в помойку! – скомандовала она.
– Все прошло благополучно? – спросил я.
– Ну да. Осложнений не будет. – И она усмехнулась: – Вы-то, конечно, к такому не привыкли!
Отмыв руки, она подошла к зеркалу и надела свою шляпу. Я развел огонь в камине и, проводив старуху, сел рядом с Элен. Она улыбнулась мне:
– Ну вот и кончено. Мне даже не верится. Я себя хорошо чувствую!
– Учтите, Элен, – сказал я, – вы можете оставаться здесь, сколько потребуется.
– Нет, акушерка сказала, что я могу идти домой. Так что я лучше пойду. – И она приподнялась на подушках.
– Вы позволите мне видеться с вами время от времени?
– Если захотите.
– Вы прекрасно знаете, что захочу.
– А я-то надеялся, что вы меня забудете, – сказал я.
– Вы обращались со мной как с надоедливой собачонкой, каких отгоняют от себя пинками. Но вам это не удалось.
– Да уж вижу.
– Потому что я не собачонка, – сказала она, укоризненно взглянув на меня. – Странный вы человек: так часто твердили мне, что уважаете людскую свободу, а сами решаете за меня и обращаетесь как с вещью.
– Я просто не хотел сделать вас несчастной.
– А может, я хочу быть несчастной? Ведь это мне выбирать!
– Да, – сказал я, – выбирать вам.
Она прижалась щекой к моей руке и сказала:
– Вот я и выбрала.
Я обнял ее и коснулся губами ее щеки.
«Это мне выбирать…» Ты ли произнесла эти слова? Если ты, значит я тебя не убил, возлюбленная моя. Но кто мне скажет: «Это я!», кроме нее самой? Теперь твои веки скрывают твои глаза, а губы вздергиваются, обнажая зубы, твердые зубы, что будут по-прежнему смеяться в твоем провалившемся рту. Ты больше не сможешь со мной говорить…
А
И был я, и была Элен; и все уже было довольно сложно. Но этого мало: были еще Поль и Мадлен. И все остальные – на горизонте. Они-то не выбирали. На следующее утро, придя в цех, я пожал Полю руку. Корректорши были уже на месте, на своих высоких табуретах: женщины всегда приходили на работу первыми. Поль взялся за верстку; он сосредоточенно раскладывал на мраморном столе стопки набранных текстов.
– Я тебя встретил вчера вечером, но ты меня не заметил, – сказал я ему. – Я был с Элен.
– Нет, я вас видел, – ответил он.
У него было открытое лицо с упрямым лбом и какой-то детской складкой у рта. Я застегнул свой серый рабочий халат. Под нами, в печатном цехе, уже загудели станки.
– Никогда не мог понять, что у тебя с ней, – сказал он.
– После того как вы расстались, я ни разу ее не видел. А потом она вдруг пришла. – Я поколебался, потом добавил: – Ну, ты же ее знаешь: она любит все новенькое и к тому же скучает…
– Ах так! – ответил Поль.