Симона Бовуар – Кровь других (страница 22)

– Однажды вечером вы ее прогнали, – сказала она. – Да-да, она пришла к вам за поддержкой, а вы ее прогнали! Она ушла к своим приятелям и напилась с горя. Вот… так это и получилось.

– А этот… приятель… он знает?

– Это мерзкий тип! И она с ним давно уже не встречается.

Наступило молчание. Да, на такое Элен была вполне способна. Потому что я ее прогнал. У меня снова защемило сердце.

– А эта… эта особа, которая согласилась помочь Элен, – на нее можно положиться?

– Похоже, что можно. Я с большим трудом разыскала ее. Мы потеряли много времени. Еще месяц назад все это было бы гораздо проще. – И она добавила: – Тогда мы не обратились бы к вам за помощью.

– Итак, что же от меня требуется?

– Просто находиться рядом с ней. Когда усилятся боли, дать ей подышать эфиром. А если к утру ей не полегчает, позвонить по номеру «Литтре тридцать два ноль один» и попросить мадам Люси; скажете ей, что вы от Ивонны, что больная плохо себя чувствует, и она сейчас же приедет.

– Хорошо, можете на меня положиться. Передайте Элен, что я ее жду.

– Она будет здесь около шести, – сказала Ивонна и, поколебавшись, добавила: – Элен хочет, чтобы я вас предупредила: если дело обернется скверно, у вас могут быть неприятности.

– Ладно, пусть не волнуется за меня.

Она встала и, сказав без улыбки: «До свиданья!», пожала мне руку. Похоже, она сердилась на меня. Выйдя из дома, она свернула за угол, унося мой образ в своей разгневанной душе.

Я снова взялся за помазок и намылил щеки. Ничего себе происшествие! Какую же цель она преследовала? Чтобы я предал Поля? Чтобы расстался с Мадлен? У меня не было никаких обязательств перед Элен. Бритва слегка оцарапала мне щеку… Какими глазами эта женщина смотрела на меня – прямо как на черного злодея! И я гневно воскликнул:

– Да ведь не я же сделал Элен этого ребенка!

И громко повторил это еще несколько раз. Но в сердце шевелилось какое-то коварное сомнение: «А что, если я?..»

– Я вам не слишком помешаю? – спросила Элен.

– Конечно нет.

Она топталась на пороге моей комнаты с робким видом, какого я доселе не наблюдал. Под мышкой она держала большой сверток. Моя последняя надежда растаяла: Ивонна не солгала, дело было серьезное. Под голубым платьем Элен, под ее нежной, как у ребенка, кожей, скрывалось новое существо, питавшееся ее кровью.

Я сказал:

– Заходите поскорее и согрейтесь, я растопил камин!

Перед ее приходом я поставил на стол цветы и застелил кровать свежими простынями. Элен нерешительно оглядывала комнату.

– Вас не затруднит выйти на минутку, чтобы мне тут устроиться?

Я снял с вешалки свое пальто и спросил:

– Хотите, я вам принесу что-нибудь?

– Нет, спасибо, – сказала она и пояснила: – Вы можете вернуться через полчаса.

На улице уже стемнело; женщины шли под руку со своими возлюбленными – смеющиеся женщины с накрашенными губами… Значит, у Элен был любовник, мерзкий тип, который задрал ей платье и причинил боль; скоро ей будет еще больнее, а ведь она совсем девчонка… В лавках горел свет; домохозяйки покупали на ужин хлеб и ветчину; все они сейчас поедят, потом лягут спать, и эта ночь станет для них всего лишь черточкой между кончавшимся днем и новым, предстоящим. А у меня в комнате была Элен с этим в животе, и предстоящая ночь казалась бескрайней, опасной, черной пустыней, которую мы должны были пересечь без всякой надежды на помощь…

Когда я вернулся, она лежала в постели; на ней была белая ночная сорочка с красным фестончиком вокруг шеи – сорочка пансионерки. Большой сверток, который она принесла с собой, исчез.

– Ну, как дела? – спросил я.

– Да как-то… странно.

У нее тряслись руки; потом я заметил, что она дрожит всем телом, стучит зубами.

– Вам холодно? – спросил я и, сев рядом, взял ее за руку.

– Нет, это нервное, – прошептала она.

Она стучала зубами, ее пальцы судорожно вцепились в простыню.

– Вам противно на меня смотреть? – спросила она.

– Бедная девочка, за кого вы меня принимаете?!

– Да-да, я знаю, что противно, – ответила она прерывающимся голосом, и по ее щеке поползла слеза.

– Лежите спокойно! И не плачьте!

Постепенно ее дрожь унималась; она слегка расслабилась, стала глядеть веселее. И спросила:

– Вы, наверно, здорово злитесь?

– Я? С чего вы взяли?

– Вы ведь не хотели меня больше видеть!

Я пожал плечами:

– Это было в ваших же интересах.

– А теперь вот оно как обернулось, – ответила она. – Вы плохо все рассчитали.

Я растерянно смотрел на нее. Неужели это правда? Значит, это я виноват? Я обошелся с ней как с взбалмошной девчонкой… да она и была такой. И сейчас ее терзает эта безжалостная женская боль. Внезапно ее губы искривились, и она смертельно побледнела.

– Вам больно?

Элен не двигалась, глаза ее были закрыты.

– Нет, ничего, уже прошло, – ответила она.

– Элен, зачем вы это сделали?

– Хотела отомстить за себя, – ответила она.

– Ну что за нелепая месть?!

– Я подумала: если вы узнаете, то вам будет стыдно.

На этот раз ее лицо судорожно исказилось, и она вонзила ногти мне в ладонь:

– Ох, как больно!

Сейчас она уже не притворялась, ей удалось напугать меня даже больше, чем она хотела. При каждом таком приступе мое сердце безжалостно терзали отчаяние и стыд. Иногда боль на миг стихала, и она тотчас приходила в себя, но приступы с каждым разом становились все более жестокими. А тем, кто уложил ее на это ложе страданий, был я. Видит бог, я не хотел участвовать в ее судьбе, я избегал ее, но мое поведение перевернуло всю ее жизнь. Да, я отказывался участвовать в ее судьбе и в результате обошелся с ней еще более жестоко, чем если бы изнасиловал. Она страдала по моей вине. Неужели это я обрек ее на такие муки?!

Внезапно под простыней раздалось какое-то странное урчание.

– Ох, мне больно, до чего же мне больно! – простонала она, вцепившись в мою руку как в спасательный круг; она смотрела на меня, я сжимал ее пальцы и видел только ее смертельно бледное лицо с испуганными глазами и курносым носиком.

– Держитесь, Элен, сейчас это пройдет, обязательно пройдет! – бессмысленно твердил я. Но боль безжалостно терзала ее живот – утихала на миг, а потом снова яростно накидывалась. Время шло, а эта пытка все не кончалась. У Элен закатывались глаза. Иногда мне казалось, что она вот-вот пронзительно закричит, и я клал ладонь на ее губы.

– Ох, не могу больше! Скорее… скорее бы это кончилось… – твердила она. Внезапно новый приступ боли заставил ее судорожно выгнуться, взгляд помутнел. – О-о-о, – простонала она. – О мой любимый!..

Слезы навернулись мне на глаза. Это было слишком несправедливо – я не заслужил такой любви и не заслужил ее страданий.

Я всего только хотел не причинять ей зла. Бедная малышка, прости меня, прости, Элен! Но нет, слишком поздно… Как это было бы просто – сказать: «Не ходи туда»! А теперь на лице, искаженном этими приступами боли, остались живыми одни глаза, говорящие: «Палач!» Грудь, разбитая ружейным прикладом, ребенок, погибший потому, что родители побоялись его родить… «Прости!» Увы, будет уже слишком поздно. Палач… Ох, как же медлила с приходом заря – та заря, которую я хотел бы забыть навсегда; как долго тянулась та ночь, такая же длинная, как коротка нынешняя ночь, ночь без надежды…

– Я больше не могу… – сказала она. И с рыданием добавила: – Это никогда не кончится… Не могу больше!

Я взял комок ваты, вылил на него несколько капель эфира и поднес к ее ноздрям.

– Кто здесь? – спросила она.

– Это я… я, Бломар!