Симона Бовуар – Кровь других (страница 17)

Это была чистая правда, нас с ней не связывали никакие обязательства; бывали периоды, когда мы встречались чуть ли не ежедневно, а бывало, что Мадлен исчезала из моего поля зрения на много недель, после чего простодушно посвящала меня в свои любовные передряги.

Да и я, если бы у меня были какие-то похождения, если бы я увлекся какой-то женщиной, без всякого стеснения рассказал бы ей об этом. Я бросил Элен:

– Можете меня не провожать! – и ускорил шаг.

Меня так и подмывало передать всю эту историю Мадлен. Ее легко шокировать какими-нибудь пустяками, но, если я сейчас пожалею ее и смолчу, будет, пожалуй, еще хуже – ведь она способна вообразить себе бог знает что.

Я вышел на площадь Гобеленов; все тротуары были оккупированы террасами кафе с яркими лампочками и японскими фонариками, качавшимися под кронами деревьев. Вдруг я услышал за спиной жалобный, задыхающийся голосок:

– Подождите меня!

Я обернулся. Ты догнала меня и теперь стояла рядом, глядя так пристально, так настойчиво, что казалось, будто тебе хотелось воссоздать меня заново; я уже не понимал, кого ты видела во мне. Ты с трудом перевела дыхание.

– Я вам скажу, где они сейчас, – я послала их в «Пор-Салю».

– Это недалеко отсюда, – сказал я. – Идемте быстрее, надеюсь, мы их еще застанем.

– Мне не хочется туда идти, – сказала ты, протянула мне руку и уныло добавила: – До свидания. Простите меня.

И я почувствовал, как мои руки тянутся к тебе, чтобы обнять и прижать к себе, прижать к груди; этот жест казался таким легким – только обнять и разжать руки, – простой, безобидный жест… Но я так и не поднял их. Один жест – и вот Жак уже мертв. Один жест – и в мире появляется что-то новое, что-то, что я создал и что разворачивается уже вне меня, без меня, порождая неожиданные, губительные последствия. «Он заключил меня в объятия…» Я уже видел в твоих глазах свое лицо, ускользавшее от меня; чем стало бы в твоем сердце это неведомое событие, которым я отяготил бы твое прошлое?! Итак, я равнодушно пожал твою руку и отпустил идти в одиночестве по праздничным улицам; ты плакала, но я этого не знал. Я пошел в свою сторону, чувствуя себя таким же одиноким, лелея в душе смутное сожаление. Словно все поцелуи, которыми я тебя не одарил, соединили нас друг с другом так же надежно, как самые пылкие объятия; так же надежно, как все поцелуи, которые я тебе уже не подарю; как все слова, которые я больше тебе не скажу, но которые навеки связывают меня с тобой – с тобой, единственная моя любовь.

Глава IV

Элен потянулась; она сидела, свернувшись комочком, у камина, и пламя подрумянивало ее лицо. Ивонна шила, опустив голову; ее иголка равномерно, с механической точностью протыкала отрез пунцового шелка. За окном уныло маячил серый день. «Ну вот, – подумала Элен. – Сейчас начнется. Начинается…»

– Не люблю воскресенья! – сказала она.

– А я так очень люблю, – откликнулась Ивонна.

Воскресенье, понедельник… какая разница, все едино! По воскресным дням она сидела дома, но все равно продолжала шить – она никогда не бездельничала. В камине, в кучке серой золы, негромко треснул уголек.

– А помнишь, какой треск стоял, когда мы в первый раз жарили тут каштаны? – спросила Ивонна.

– Помню, – ответила Элен и с сожалением добавила: – Эх, здорово мы тогда повеселились! – Затем поворошила каминными щипцами золу и сказала: – По-моему, уже готовы.

Из соседней комнаты кто-то позвал:

– Ивонна!

– Сейчас иду, мама! – ответила та, отложила шитье и, состроив Элен печальную гримаску, вышла из комнаты.

Элен очистила каштан и сунула его в рот целиком; ее руки пахли горелым деревом, мандарином и табаком; какой вкусный запах! Каштан хрустел на зубах, согревал десны. «И все это существует», – сказала она себе. Хотя нет, неправда: вокруг нее была одна пустота. «Ну вот и случилось. До чего ж я ненавижу страдать!» Она закрыла глаза. В соседней квартире, за стенкой, пело радио: «На всех дорогах камни лежали, на всех дорогах были печали…»[5] Элен уже не пыталась бороться с собой – все было тщетно. Нынче ровно год… Можно на пальцах сосчитать, сколько раз мы с ним виделись за это время. А ведь он существует где-то там, один…

– Знаешь, что ей понадобилось? – спросила Ивонна. В ее голосе звучала насмешка. – Чтобы я помогла ей высморкаться. Сама она боится высунуть руку из-под простыни – мол, это опасно!

Элен упорно смотрела на огонь, чтобы Ивонна не заметила, как увлажнились ее глаза.

– Зря ты ей потакаешь.

– Да бог с ней, ведь это ее единственное развлечение.

– Вот именно, развлечение – надоедать тебе. На самом деле она здоровее нас с тобой.

– И все-таки ей, видимо, совсем невесело.

Ивонна снова взялась за шитье, а Элен высыпала себе на колени горсть каштанов.

– Красота! – сказала Ивонна. – Такие хрустящие и чуточку подгорели, такие я и люблю. – И, бросив быстрый взгляд на Элен, назидательно сказала: – Ты не умеешь пользоваться скромными радостями бытия!

– Вот же ты дурочка! – отозвалась Элен.

Ивонна наверняка угадала, что с ней творится, но никогда не станет ее расспрашивать: она все видела, все понимала, но умела молчать; рядом с ней можно было чувствовать себя в безопасности.

– Я уверена, что ты собираешься работать всю ночь, – сказала Элен с легкой неприязнью.

– Ну, раз так надо, что тут поделаешь? – ответила Ивонна и, встряхнув сверкающий корсаж, расправила его. – Эх, до чего шикарно – платье подружки невесты! Отличный наряд для венчания! Жаль, что у невесты все ребра пересчитать можно.

– Пересчитать ребра?

– Ну да – она такая тощая, что на ней и платье-то не держится, – кожа да кости. Сплошные каучуковые накладки, что сзади, что спереди.

– То-то жених удивится! – сказала Элен.

Ивонна расхохоталась.

– Если бы ты знала, сколько на свете женщин-сюрпризов! Иногда приносишь заказчице бальное платье, а к нему прилагается накладной бюст!

Ее игла проворно сновала вверх-вниз, прямо чудо какое-то… Никогда, никогда… Он никогда не полюбит меня.

– Послушай, – сказала Ивонна, – не думай, что я тебя прогоняю, но ведь ты хотела быть у Поля в шесть часов…

– А который час? – спросила Элен.

– Ровно шесть.

Элен зевнула.

– Ладно, скоро пойду.

Поль… А где моя жизнь – настоящая моя жизнь? Нет у меня больше жизни. Только это отсутствие. Я еще много, много дней не увижу его. А он и не думает о том, что не увидит меня, что не любит меня; любит – не любит, ему это безразлично. У него такая наполненная жизнь… А я для него не существую. Я вообще не существую…

– Бедняжка Поль! – сказала Ивонна, усердно работая иглой.

– Почему бедняжка? – удивилась Элен, поднявшись с пола. – Поль прекрасно себя чувствует! – Она надела пальто и, склонившись над Ивонной, поцеловала ее в темноволосую голову. – Ну, до завтра; я приду в «Биар» к шести часам.

– До завтра. Веселого тебе вечера! – сказала Ивонна.

Веселого вечера… Мне должно быть стыдно – она-то всю ночь напролет будет трудиться над этой розовой туникой, рядом с комнатой, где стонет эта ненормальная… Элен ускорила шаг. Странное дело: Ивонна только тем и занималась, что шила, чистила картошку да ухаживала за матерью – мнимой больной, и все-таки ее жизнь выглядела не такой уж бессмысленной. Элен было даже спокойнее при мысли, что Ивонна существует именно такая, какая есть, склонившаяся над работой в своей одинокой комнатке. Может, я сама виновата в том, что моя жизнь так пуста? Моя жизнь… Наверно, стоило бы раз и навсегда сказать себе: да, такова моя жизнь! Но Элен не могла, не хотела убеждать себя в этом. И все-таки другой жизни у меня не будет. Никогда…

– Я немного опоздала, – сказала Элен.

– Ничего страшного, – ответил Поль. – Кофе еще не остыл.

Он освободил от вещей кресло и придвинул его к печке:

– Садись там!

Потом налил кофе в чашку и протянул ее Элен.

– Прекрасный у тебя кофе! – сказала она. – А ты прекрасный хозяин дома!

– Да уж, та, что выйдет за меня, не пожалеет, – ответил Поль.

Он присел на подлокотник ее кресла, и она приникла к нему. На печной трубе сохли носовые платки; тихонько урчал закипавший чайник с водой…

«Бедняжка Поль, – подумала растроганная Элен, – мне следовало бы помягче обращаться с ним. Бедный мой, дорогой Поль!»

– Вот увидишь, как я обустрою наше скромное, прекрасное жилье, – сказал Поль. – Сделаю для тебя большой рабочий стол из хорошего, прочного дерева и стеллаж для твоих книг! А твои акварели развесим по стенам, они там здорово будут смотреться!

– Какой ты милый! – сказала Элен.

Она любила чувствовать касание его ладони, медленно, с монотонной лаской гладившей ее волосы.

– Куплю палатку, и летом, по воскресеньям, будем выезжать на природу.

– Какой ты милый! – повторила Элен, мысленно пересматривая эти идиллические картинки скромного семейного счастья: чистенькая комнатка, говядина, доспевающая на ложе из лука, фильмы в кинотеатрах с эскимо в антракте, букетики из желтых и лиловых цветов, которые привозят по воскресеньям на багажнике велосипеда. Нынче как раз было воскресенье, и они строили планы такого воскресного отдыха.

– Тебе хорошо? – спросил Поль и прижал к себе Элен.