Симона Бовуар – Кровь других (страница 15)

Тем временем ты, сидя по другую сторону железного столика, изучала мое лицо, которое я не выбирал.

– Вы, конечно, не умеете танцевать?

– Умел когда-то, но боюсь, что разучился.

– А ты попробуй, – сказала Мадлен.

Она разглядывала Элен – не враждебно и не дружески, а просто для того, чтобы раз и навсегда ознакомиться с ее внешностью и больше об этом не думать.

– Ну, давайте попытаемся, – сказал я и повел Элен в танце; я забыл, как это делается, но она тут же показала, что умеет танцевать за двоих.

– Кто эта девушка, что пришла с вами? – спросила она.

– Подруга.

– Она занимается вашими профсоюзными делами?

– Конечно нет; ей это скучно так же, как вам.

– А чем же она занята?

– Да ничем.

– Совсем ничем? – И она посмотрела на меня с тем же строгим видом, с каким всегда требовала от меня отчета. – Тогда почему вы за ней ухаживаете?

– Ну… потому что люблю ее.

– А она?

– И она тоже любит меня, – ответил я, уже сухо.

Мы оба замолчали.

Потом она сказала:

– Как-то странно было видеть вас на той трибуне.

Я улыбнулся:

– Вероятно, навел на вас скуку?

Но она серьезно ответила:

– Нет. Я старалась понять. Мне было интересно слушать, как вы говорили о свободе.

– Кто знает, – ответил я, – может быть, для вас это начало и вы заинтересуетесь социальными проблемами.

– Верится с трудом, – сказала она и огляделась. – Конечно, когда стоишь в густой толпе, это производит впечатление: люди дружно поют и маршируют, все как один. Но мне кажется, что, когда это все кончается, им становится тошно – так же, как бывает с похмелья.

– Разумеется, – ответил я. – Однако политическая или профсоюзная деятельность не имеет ничего общего с такими демонстрациями.

Она призадумалась, потом сказала:

– Больше всего мне понравилось в вашей речи вот что: вы вроде бы понимаете, что люди живут каждый сам по себе, а не только большими массами.

– Массы состоят из людей, из одиночек; количество не имеет значения.

– Вы и вправду так думаете? – спросила она, и ее лицо радостно вспыхнуло. – А вот Поль, кажется, считает, что мы все – муравьи в общем муравейнике. И все, что мы делаем и чувствуем, не имеет никакого значения! А значит, не стоит и жить.

Она танцевала, слегка откинув назад голову; белокурые пряди свободно развевались вокруг ее тонкого личика; они мерцали на солнце, и ее белая блузка тоже была пронизана светом, но и эти волосы, и нежный, детский румянец, и лазурь ее глаз – все это уступало той пламенной жизненной энергии, что влекла ее к будущему. Ее взгляд то падал на мой лоб, то устремлялся к небу, то обводил горизонт, словно искал на нем знамения грядущего; ноги вздрагивали, сдерживая порыв к движению, и весь мир, что расстилался перед ней, был таким безбрежным, был такой лакомой добычей… Но вот не стало будущего – и мир померк. Твои глаза закрыты; образы в гудящей голове летят по кругу, как и кровь, что бежит от сердца к сердцу; и даже когда твои веки приподнимаются, все вещи вокруг очевидны и инертны, как во сне, и уже не отличаются от тебя самой; мир утрачивает свой реальный масштаб, он проникает в тебя, сжимается до размеров крохотного бледного огонька, грозящего вот-вот угаснуть; будущее сокращается до размеров мгновения, а вскоре и от него останется лишь настоящий момент, точно соответствующий самому себе; и не будет больше времени, и не будет больше мира, и никого больше не будет…

Ты танцевала, прижавшись ко мне, и между нами уже начинала сплетаться та связь, что нынче держит меня рядом с твоей агонией; я невольно вошел в твою жизнь… вошел для того, чтобы однажды остаться в беспомощном одиночестве у дверей твоей смерти…

Музыка смолкла. Элен огорченно взглянула на эстраду, разукрашенную гирляндами:

– Какая жалость! Мне так хотелось поговорить еще!

– Ничего, сейчас начнется другой танец.

Но она раздраженно передернула плечами:

– Какой в этом интерес, если нужно все время прерываться!

В ее голосе слышался властный призыв, но я притворился глухим.

Мы вернулись на свои места. Мадлен болтала с Полем, – похоже, они хорошо столковались, она улыбалась ему. Я очень любил эти улыбки, которые она расточала не так уж щедро; насколько очаровательней она была бы, если бы позволила им всегда озарять свое лицо! И все-таки, несмотря на ее замкнутый вид, было что-то притягательное в ее неспешных движениях, в ее изнеженном теле и рассеянном взгляде.

Элен втянула через соломинку розовые капли, сбегавшие по стенкам ее бокала.

– Мне хочется еще один такой же, – сказала она, болтая ногами с видом упрямой скучающей девочки.

– Мы решили поужинать вместе, вчетвером, – сказала Мадлен. – Ты как, согласен?

– Конечно согласен. А куда пойдем?

На этот вопрос ответить было непросто. Мадлен была крайне чувствительна к атмосфере новых мест: в одних она ощущала себя беззащитной, как загнанный зверек; в других, более гостеприимных, могла на какое-то время забыть о страхе, который внушала ей обстановка.

Мы начали обсуждать, куда идти. Элен выразительно молчала; ей принесли второй «дьяболо», и она дула в соломинку, выпуская пузырьки в розовый напиток. Потом внезапно встала, сказав:

– Вы мне обещали еще один танец!

Я охотно поднялся, и мы с минуту танцевали молча; вдруг она простонала:

– Ох, как у меня болит голова!

Я остановился и спросил:

– Хотите присесть?

– Не будете ли вы так любезны сходить в аптеку и принести мне болеутоляющий порошок?

– Сию минуту! – сказал я и побежал; ближайшая аптека оказалась закрыта, пришлось идти до Ратуши, но я был рад оказать Элен эту скромную услугу; мне хотелось сделать для нее что-нибудь неизмеримо большее, если бы только я не боялся, что самый незначительный мой поступок грозит подвергнуть ее опасности.

Наконец я выложил три порошка «Кальмина» на стол, за которым Элен сидела в полном одиночестве перед четырьмя пустыми бокалами.

– А где же все?

– Ушли пораньше, чтобы занять столик. Сказали, что позже свободных мест уже не будет.

– Так куда же они пошли?

– В «Демори», на улицу Брока.

– Так далеко? – воскликнул я. – Ну ладно, давайте пойдем туда… А что же вы не принимаете порошок?

Элен заколебалась:

– Боль, кажется, унялась. Так что лучше повременить.

И мы весело пустились в путь по улицам, где дневная жара уже ослабевала и мучила не так сильно. Меня вовсе не огорчал этот неожиданный тет-а-тет, напротив – я пытался, как мог, отвечать на вопросы, которыми она меня засыпала: похоже, она принимала меня за Господа Бога.

– А вообще, зачем мы живем? – спросила она. Мы вошли в кафе «Демори»; я обошел весь зал – ни Мадлен, ни Поля нигде не было.

– Вы точно знаете, что встречу назначили именно здесь?

– Ну… да, – ответила Элен.

– Похоже, вы не очень-то уверены…