Симона Бовуар – Кровь других (страница 13)

– А как же Перье?

Ее глаза сердито вспыхнули:

– Ах, вот оно что! Это вы из-за Поля! Успокойтесь, я вовсе не собираюсь в вас влюбляться!

– Да мне такое и в голову не приходило! – ответил я. Честно говоря, я был не очень-то в этом уверен: она мечтала о пылкой страсти, и ей, конечно, казалось скучным любить своего жениха.

– Тут такое дело… – объяснила она. – Мы с Полем уже столько лет варимся в одном котле, что мне захотелось чего-то совсем другого.

– Вы, кажется, любите читать: хорошие книги – вот что может избавить вас от скуки.

Она сердито передернула плечами:

– Ну конечно, я читаю! Но это совсем другое! – И она яростно пнула табурет. – Сразу видно, что вы не знаете, каково это – с утра до вечера сидеть в своем углу!

– Ничего, это скоро изменится, я за вас спокоен, – ответил я и встал, давая понять, что мне нужно идти. – Вы извините, меня работа ждет.

– Какая еще работа – ведь у вас забастовка!

– Вот именно; я как раз и пишу статью о забастовке.

– Ой, дайте почитать!

– Она еще не готова. И потом, вам это будет неинтересно.

– Ну так вы мне все разъясните, – возразила она. – Вы разве не коммунист?

– Нет.

– Чем же вы от них отличаетесь?

– Коммунисты смотрят на людей как на пешки: главное – выиграть партию, а сами фигуры не имеют никакого значения.

Она оглядела цех и пренебрежительно спросила:

– И вы считаете, что вот эти люди имеют какое-то значение? Наверно, единственное, что есть забавного в политике, это держать в руке веревочки и сколько угодно дергать за них!

– Вы не знаете, о чем говорите, – возразил я.

Это просто несчастный случай. Ты же не выйдешь из партии по этой причине. Ты ведь ей кое-чем обязан, малыш. Мы отомстим за него. Два кулака и одна голова – этого слишком мало, но вокруг еще сколько кулаков и голов!.. Я постучал в дверь поздно ночью, и Марсель открыл мне; его единственный брат умер. Пусть меня убьют, пусть закопают в землю! Это опасно, как дерево на крутом повороте шоссе, как этот заряженный револьвер, как война, как чума. Спрячьте меня, вычеркните меня! Но я живу. Хотя больше не буду действовать, никогда не буду.

– Но если рабочие организуют забастовку, разве не вы дергаете за ниточки?

– Они сорганизовались без моей помощи, – ответил я.

После того как вышел из партии, я два года пребывал в политической летаргии и лишь потом начал потихоньку приходить в себя и заниматься профсоюзной деятельностью. Эта работа казалась мне вполне законной, в ней и не пахло никакой политикой; в ней не было ничего, кроме того, что называется человеческим фактором. Мне не приходилось решать за других, я вообще ничего не решал; каждый член профсоюза соотносил свою собственную волю с коллективной, а я не оказывал никакого влияния на группу, к которой принадлежал: просто был добросовестным исполнителем, через которого профсоюз проводил в жизнь свои решения; я формулировал их понятным, доступным языком… В общем, служил партии рупором, не более того. Через меня к людям не доходило ничего спорного или неожиданного – лишь то, что подсказывала сама жизнь. Но мне не хотелось разъяснять все это Элен. И я протянул ей руку со словами:

– До свидания. Будьте осторожны на обратном пути.

– А может, я не хочу уходить!

– Ну, я не могу вас заставить.

Я отвернулся и присел к мраморной стойке, на которой разложил свои бумаги. Поколебавшись, она подошла ко мне и уныло сказала:

– Ладно, до свидания!

– До свидания, – бросил я, ужасно гордясь своим несокрушимым благоразумием.

Слепец… каким же я был слепцом! Я сознательно отталкивал тебя – или воображал, что оттолкнул, не понимая, что тебя привлекают мой голос, мое лицо, мое прошлое; даже мой отказ делал меня еще более привлекательным в твоих глазах. «Но ведь я этого не хотел…» Мадлен только пожимала плечами. И была права, а я был виноват. Нес ответственность и за мягкость, и за твердость своего взгляда, за свою историю, за свою жизнь, за все свое существование. Я был там, перед тобой, и поскольку я был там, ты меня и встретила – нечаянно, совсем не желая… с того момента могла выбирать – сблизиться со мной или спастись бегством; одному только ты не могла помешать – тому, чтобы я существовал рядом. Но ты не могла сделать так, чтобы меня рядом не было.

Над твоей жизнью довлела эта абсурдная зависимость – тяга ко мне. Я воображал, будто управляю своей судьбой, делаю из нее все, что хочу, – эдакий свободный рыцарь без страха и упрека. Даже стал для других вызывающим символом этого образа. Но я еще ничего не знал. Я воображал, что достаточно сказать нет. Нет – мы с вами больше не увидимся. Нет – я не стану вовлекать своих товарищей в политическую борьбу. Нет – мы не будем требовать вооруженного вмешательства.

– А ведь ребята не зря спорят с тобой, – заметил как-то Марсель. – Не заниматься политикой – это тоже политический акт.

– Можешь говорить что угодно, – сказала Дениза, – ты ведь даже не голосовал!

Она наливала всем кофе посреди просторной опустевшей мастерской. Чтобы избежать конфискации имущества, мы накануне втихую вынесли отсюда дорогую мебель, ковры и те немногие картины, которые еще оставались у Марселя.

– По-моему, иметь дело с политикой так же бессмысленно, как и голосовать! – объявил Марсель и с улыбкой добавил: – Только менее хлопотно!

– А по-моему, это замечание – всего лишь софизм, – сказал я. – Сначала пусть мне докажут важность политики, убедят в том, что человек – политическое животное и что его поведение – политическое, что бы он ни думал. Я это отрицаю. Политика – это искусство воздействовать на людей извне; в тот день, когда все человечество реорганизуется внутри себя, никакая политика больше не понадобится!

– Хорошо говоришь, – сказал Марсель. – Проверяешь на нас свою предстоящую речь?

Мне казалось, что я забавлял его больше, чем кто-либо в мире. Утверждать, что ты не участвуешь во всеобщем абсурде, – значило достичь вершин абсурда, и самоуверенность, с которой Дениза попадала во все ловушки, казалась ему менее смехотворной, чем все мои усилия избежать их.

Марсель с полным равнодушием принимал необходимость увязнуть в грязи: проблема была в другом.

Я дружески улыбнулся ему. Вот уже восемь лет, как я не чувствовал себя таким счастливым: в красном фейерверке 14 июля я отмечал свой личный триумф – триумф моей жизни, моих убеждений.

– А тебе не хочется прогуляться к Бастилии?

– В такую погоду? – Он взглянул в сияющее лазурное небо. – Нет, я лучше вздремну!

Теперь он бодрствовал только по ночам, а большую часть дня спал.

– Ну а вы? – спросил я Денизу. – Может, пройдемся?

Но она мрачно смотрела на дверь, за которой скрылся Марсель.

– Нет, что-то не хочется, – сказала она и перевела взгляд на меня. – Подумать только, мы могли быть так счастливы!

– Вы не сможете изменить Марселя, – сказал я. – Придется вам принимать его таким, каков он есть.

– Я пытаюсь, – сказала она, – но он неизлечим. Все делает мне назло… – Она не могла справиться с голосом, и в нем дрожали слезы. – Я уверена, что он стремится уйти в пространство, откуда никогда уже не вернется.

Марсель уже много лет назад перестал создавать образы, которые нуждались в чужих взглядах, чтобы существовать. Он хотел творить просто так, ни для кого. Работал по дереву, с глиной, даже с мрамором; любовно оглаживал этот твердый материал, которому его руки придавали выразительную форму… Эти вещи стояли без всякой опоры, как будто парили в воздухе; казалось, что у них нет ничего общего со стулом, со столом, хотя вокруг них тоже можно было ходить… А со временем он начал смотреть на свои произведения совсем уж мрачно. Мрамор реально существовал – тяжелый гладкий камень. Но Марсель яростно вопрошал: «А лицо… где же лицо?»

И тыкал двумя пальцами в свое собственное: «Да вот же оно, в твоих глазах, и больше нигде!» Кончилось тем, что однажды утром он загрузил все свои творения в ручную тележку, впрягся в оглобли, потащил ее к складам Берси и выкинул вместе с тележкой в Сену. Дениза после этого плакала много дней.

– С ним всегда так, – сказала она. – Если отказался от чего-то одного, то нужно тут же отказаться от всего сразу. И к чему же это приведет?..

Ее лицо под сияющими волосами горестно сморщилось, в глазах появился тоскливый страх. Она носила элегантное платье, но оно уже вытерлось на локтях, а ее талию стягивал дешевый ремешок.

– Вам следовало бы попытаться жить на свои заработки, чтобы не зависеть от Марселя, – сказал я.

– А что я умею делать? Я не гений, у меня ни к чему нет способностей.

– Да вовсе не обязательно быть гением.

Дениза посмотрела на меня с сомнением: она любила непреложные истины.

– Ненавижу посредственность! – сказала она, круто развернулась, подошла к столу и спросила: – Вы считаете, что это красиво? – указав на что-то вроде горки, слепленной из ракушек и камешков.

Теперь Марсель посвящал все свое время этим конструкциям – сплетал веревочки, солому, шнурки для заделки оконных щелей или выделывал мозаики из фрагментов олеографий. Эти изделия удовлетворяли его потому, что нельзя было разъять, даже мысленно, их темный смысл, их реальное, физическое существование.

– Марсель не хочет, чтобы это было красиво, – сказал я.

Дениза пожала плечами:

– Неудачник – вот в кого он себя превращает!

Трудно было объяснить ей, что удача или слава не заслуживают таких горьких сожалений. «Тогда что же имеет значение?» – спрашивала она. Но я не мог ответить ей на этот вопрос – я знал только, что имеет значение для меня, а Марсель – что имеет значение для него. И нигде, ни под каким небом, не находили мы того абсолютного, точного решения проблем, какого требовала Дениза.