Симона Бовуар – Гостья (страница 70)

– Осторожнее, – сказал Пьер.

Наклонившись к Ксавьер, он взял из ее пальцев окурок, она взглянула на него, словно очнувшись от кошмара, потом посмотрела на Франсуазу. Внезапно она взяла за руки их обоих, ладони ее пылали. Франсуаза вздрогнула от прикосновения горячечных пальцев, сжавших ее пальцы. Ей хотелось отнять свою руку, отвернуться, заговорить с Пьером, но она не могла пошевелиться, прикованная к Ксавьер. Она с изумлением смотрела на это тело, позволявшее прикасаться к себе, и это прекрасное, доступное взгляду лицо, за которым скрывалось некое скандальное присутствие. Долгое время Ксавьер была только частью жизни Франсуазы. Внезапно она превратилась в единственную высшую реальность, а Франсуаза обладала теперь лишь бледным подобием некоего образа.

«Почему скорее она, а не я?» – с жаром подумала Франсуаза; а ведь стоило только слово сказать, стоило сказать лишь: «Это я». Но в это слово надо было поверить, надо было суметь выбрать себя. Не одну неделю Франсуаза была уже неспособна свести к безобидным испарениям ненависть, нежность, мысли Ксавьер; она позволила им впитаться в себя и сделала из себя добычу. По собственной воле, вопреки своему сопротивлению и протестам, она старалась уничтожить сама себя; на собственной истории она присутствовала как равнодушный свидетель, никогда не осмеливаясь утвердить себя, в то время как Ксавьер с головы до ног была живым самоутверждением. Она заставляла себя существовать с такой уверенной силой, что зачарованная Франсуаза увлеченно стала отдавать предпочтение ей в ущерб себе, уничтожая себя. Глазами Ксавьер она стала видеть места, людей, улыбки Пьера. Она дошла до того, что узнавала себя только через чувства, которые питала к ней Ксавьер, и вот теперь она стремилась смешаться с ней: но в этом невыносимом усилии она лишь с успехом истребляла себя.

Гитары продолжали свою монотонную песнь, и воздух пылал, словно раскаленный ветер сирокко, руки Ксавьер не выпускали свою добычу, ее застывшее лицо ничего не выражало. Пьер тоже не шелохнулся; можно было подумать, что некое колдовство их всех троих обратило в мрамор. Перед Франсуазой пронеслись прежние образы: старый пиджак, покинутая прогалина, уголок в «Поль Нор», где вдали от нее Пьер с Ксавьер проживали свое уединение. Подобно сегодняшнему вечеру, ей уже случалось чувствовать, как ее сущность растворяется в пользу недостижимых сущностей, однако никогда с такой безупречной ясностью она не сознавала собственного уничтожения. Если бы, по крайней мере, от нее ничего не оставалось; однако продолжало жить некое смутное свечение, существовавшее на поверхности вещей среди тысяч и тысяч бесполезных блуждающих огоньков. Сковавшее ее напряжение вдруг отпустило, и она разразилась молчаливыми рыданиями.

Чары были разрушены. Ксавьер отняла свои руки. Пьер заговорил:

– А что, если нам уйти?

Франсуаза встала; она разом избавилась от всяких мыслей, и ее тело послушно пришло в движение. Перекинув на руку свою накидку, она пересекла зал. Холодный воздух на улице осушил ее слезы, однако внутренняя дрожь не унималась. Пьер коснулся ее плеча.

– Тебе нехорошо, – с тревогой сказал он.

Франсуаза с извиняющимся видом ответила:

– Я определенно слишком много выпила.

Ксавьер, одеревенелая, словно автомат, шла на несколько шагов впереди них.

– Эта тоже не лучше, – заметил Пьер. – Мы доставим ее, а потом спокойно поговорим.

– Да, – сказала Франсуаза.

Прохлада ночи, нежность Пьера вернули ей немного покоя. Они присоединились к Ксавьер, и каждый взял ее за руку.

– Я думаю, нам пойдет на пользу пройтись немного, – сказал Пьер.

Ксавьер ничего не ответила. На ее мертвенно-бледном лице сжатые губы словно окаменели.

Они молча спускались по улице, занимался день. Ксавьер внезапно остановилась.

– Где мы? – спросила она.

– На Трините, – ответил Пьер.

– Ах! – произнесла Ксавьер. – Мне кажется, я была немного пьяна.

– Я тоже так думаю, – весело отозвался Пьер. – Как вы себя чувствуете?

– Не знаю, – отвечала Ксавьер, – я не знаю, что произошло. – Она с мучительным видом наморщила лоб. – Я помню очень красивую женщину, которая говорила по-испански, а потом – черная дыра.

– Какое-то время вы смотрели на эту женщину, – сказал Пьер, – вы курили сигарету за сигаретой, и пришлось брать у вас из рук окурки, иначе вы позволили бы им обжечь вас и ничего при этом не почувствовали бы. А потом вы как будто немного очнулись и взяли нас за руки.

– Ах да! – вздрогнув, сказала Ксавьер. – Мы были на дне ада, я думала, нам оттуда никогда не выбраться.

– Вы на долгое время словно окаменели, превратившись в статую, – сказал Пьер, – а потом Франсуаза заплакала.

– Я помню, – со смутной улыбкой произнесла Ксавьер. Веки ее опустились, и она сказала каким-то далеким голосом: – Я была так довольна, когда она заплакала, это как раз то, что мне самой хотелось бы сделать.

Мгновение Франсуаза с ужасом смотрела на нежное, неумолимое лицо, на котором никогда она не замечала отражения своих сокровенных радостей и горестей. Ни на минуту Ксавьер не озаботилась ее скорбью; она увидела ее слезы лишь для того, чтобы обрадоваться им. Франсуаза вырвала свою руку у Ксавьер и, словно подхваченная торнадо, бросилась бежать вперед. Ее сотрясали рыдания возмущения; ее тревога, ее слезы, эта мучительная ночь – все это принадлежит только ей, и она не позволит, чтобы Ксавьер отняла у нее это; она убежала бы на край света, чтобы ускользнуть от ее жадных щупалец, которые хотели сожрать ее живьем. Она услышала за собой торопливые шаги, и крепкая рука остановила ее.

– В чем дело? – спросил Пьер. – Прошу тебя, успокойся.

– Я не хочу, – отвечала Франсуаза. – Я не хочу. – В слезах она упала на его плечо. Подняв голову, она увидела подошедшую Ксавьер, смотревшую на нее с удрученным любопытством. Но Франсуаза утратила всякую стыдливость, теперь уже ничто не могло ее тронуть. Пьер втолкнул их в такси, и она без удержу продолжала плакать.

– Ну вот и приехали, – сказал Пьер.

Не оглядываясь, Франсуаза стремительно поднялась по лестнице и рухнула на диван. У нее болела голова. Этажом ниже послышался шум голосов, и почти сразу же дверь отворилась.

– Что происходит? – спросил Пьер. Он торопливо подошел и обнял ее; она прижалась к нему, и долгое время не было больше ничего, только пустота, и ночь, и легкое ласковое прикосновение к ее волосам.

– Любовь моя, что с тобой? Расскажи мне, – послышался голос Пьера. Она открыла глаза. В лучах рассвета комната выглядела необычно свежей, чувствовалось, что за ночь ее не касались. Франсуаза с удивлением очутилась перед знакомыми формами, которыми спокойно овладевал взгляд. Не только мысль о смерти, но и мысль об отторгнутой реальности была совершенно нестерпима: необходимо было вновь вернуться к наполненности окружающего мира и себя самой. Однако она все еще испытывала потрясение, словно преодолела агонию: никогда уже она этого не забудет.

– Я не знаю, – сказала она, слабо ему улыбнувшись. – Все было так тягостно.

– Это я тебя огорчил?

– Нет, – ответила она, схватив его за руки.

– Это из-за Ксавьер?

Франсуаза беспомощно пожала плечами. Объяснить это было слишком трудно, и у нее слишком болела голова.

– Тебе было неприятно видеть, что она ревнует к тебе, – сказал Пьер, в голосе его слышалось сожаление. – Я тоже счел это невыносимым, так не может продолжаться, завтра же я поговорю с ней.

Франсуаза вздрогнула:

– Ты не можешь этого сделать, она тебя возненавидит.

– Тем хуже, – сказал Пьер.

Он встал и сделал несколько шагов по комнате, затем вернулся к ней.

– Я чувствую себя виноватым, – сказал он. – Я глупо положился на добрые чувства этой девушки ко мне, однако речь шла не о жалкой отвратительной попытке обольщения. Мы хотели создать настоящее трио, вполне уравновешенную жизнь втроем, в которой никого не надо приносить в жертву. Возможно, это была немыслимая затея, но, по крайней мере, она заслуживала того, чтобы попытаться ее осуществить! Однако если Ксавьер ведет себя, как ревнивая потаскушка, если ты становишься несчастной жертвой, в то время как я забавляюсь, пытаясь покрасоваться, наша история становится отвратительной. – Лицо его было замкнутым, а голос суровым. – Я поговорю с ней, – повторил он.

Франсуаза с нежностью посмотрела на него. Слабости, какие у него имелись, он осуждал столь же строго, как и она сама; в его силе, трезвости взгляда, в горделивом отказе от всякой низости она полностью вновь обретала Пьера. Но даже это безупречное согласие, которое у них воскресало, не возвращало ей счастья; она чувствовала себя истощенной и трусливой перед новыми возможными осложнениями.

– Ты же не собираешься заставить ее признать, что она ревнует ко мне из любви к тебе? – устало сказала она.

– Я, безусловно, буду выглядеть фатом, а она придет в бешенство, – ответил Пьер, – но я пойду на риск.

– Нет, – сказала Франсуаза. Если Пьер потеряет Ксавьер, она, в свою очередь, почувствует себя виноватой, и это будет невыносимо. – Нет, прошу тебя. Впрочем, плакала я не поэтому.

– Тогда почему?

– Ты будешь смеяться надо мной, – слабо улыбнувшись, отвечала она. У нее появился проблеск надежды; быть может, если ей удастся облечь в слова свою тревогу, она сможет избавиться от нее. – Все дело в том, что я сделала открытие: Ксавьер обладает таким же сознанием, как мое. А тебе не случалось уже как бы изнутри ощутить сознание другого? – Она снова дрожала, слова не приносили избавления. – Знаешь, с этим нельзя смириться.