Симона Бовуар – Гостья (страница 71)

Пьер смотрел на нее с некоторым недоверием.

– Ты думаешь, что я пьяна, – продолжала Франсуаза. – Впрочем, я действительно пьяна, но это ничего не меняет. Чему ты так удивляешься? – Она вдруг встала. – Если бы я сказала тебе, что боюсь смерти, ты понял бы. Так вот, это так же реально и так же невыносимо страшно. Естественно, каждый знает, что в мире он не один. Такие вещи обычно принято говорить, как говорят, например, что когда-нибудь умрешь. Но если начинаешь в это верить…

Она прислонилась к стене, комната кружилась вокруг нее. Пьер взял ее за руку.

– Послушай, ты не думаешь, что тебе нужно отдохнуть? Я не отношусь к тому, что ты мне говоришь, с легкостью, но лучше будет поговорить об этом спокойно, когда ты немного поспишь.

– Об этом нечего больше сказать, – отвечала Франсуаза. У нее снова потекли слезы, она устала до смерти.

– Иди отдохни, – сказал Пьер.

Он уложил ее на кровать, снял с нее туфли и набросил на нее одеяло.

– Мне, пожалуй, хочется на воздух, – сказал он, – но я останусь с тобой, пока ты не заснешь.

Он сел подле нее, и она прижала его руку к своей щеке. Этим вечером любви Пьера было уже недостаточно, чтобы дать ей покой. Он не мог защитить ее от того, что открылось ей сегодня; это было вне досягаемости, Франсуаза даже не чувствовала больше таинственного шелеста некоего присутствия, а между тем оно продолжало неумолимо существовать. Усталость, огорчения, даже бедствия, которые Ксавьер, поселившись в Париже, принесла с собой, все это Франсуаза принимала всем сердцем, поскольку это были моменты ее собственной жизни; но то, что произошло ночью, было другого рода: она не могла присвоить себе этого. И вот теперь мир вставал перед ней, как необъятный запрет: то был только что свершившийся крах самого ее существования.

Глава XIII

Улыбнувшись консьержке, Франсуаза пересекла внутренний двор, где лежали без дела старые декорации; она быстро поднялась по зеленой деревянной лестнице. Вот уже несколько дней театр не давал спектаклей, и она радовалась возможности провести с Пьером долгий вечер. Она не видела его сутки, и к ее нетерпению примешивалось немного беспокойства. Ей так и не удавалось со спокойным сердцем ожидать рассказа о его выходах с Ксавьер, хотя все они были похожими: поцелуи, споры, нежные примирения, пламенные беседы, продолжительное молчание. Она открыла дверь. Пьер склонился над ящиком какого-то комода, переворачивая пачки бумаг. Он бросился к ней.

– Ах! Как давно я тебя не видел, – сказал он. – Я проклинал Бернхайма с его деловыми обедами! Они отпустили меня только на время репетиции. – Он обнял Франсуазу за плечи. – Как ты?

– У меня тысяча вещей, о которых надо тебе рассказать. – Она коснулась его волос, затылка; каждый раз, как она встречалась с ним, ей хотелось удостовериться, что он из плоти и крови.

– Что ты тут делал? Наводил порядок?

– О! Я от этого отказываюсь, это безнадежно, – ответил Пьер, бросив в сторону комода злой взгляд. – Впрочем, это не так уж срочно, – добавил он.

– На этой генеральной явно ощущался спад напряженности, – заметила Франсуаза.

– Да, думается, и на сей раз пронесло. На какое время – дело другое. – Пьер потер свою трубку о нос, чтобы придать ей блеска. – Это был успех?

– Много смеялись; я не уверена, что рассчитывали именно на такой эффект, но я, во всяком случае, славно повеселилась. Бланш Буге хотела оставить меня на ужин, но я сбежала с Рамбленом. Он таскал меня уж не помню по скольким барам, однако я выдержала. Это не помешало мне хорошо работать весь день.

– Ты подробно расскажешь мне о пьесе, и о Буге, и о Рамблене. Хочешь чего-нибудь выпить?

– Налей мне немного виски, – ответила Франсуаза. – И расскажи сначала, что ты делал? Ты провел хороший вечер с Ксавьер?

– Уф! – Пьер воздел руки к небу. – Ты представить не можешь такой корриды. К счастью, кончилось все хорошо, но в течение двух часов мы, дрожа от гнева, сидели бок о бок в углу «Поль Нор». Никогда еще не случалось такой мрачной драмы.

Он достал из шкафа бутылку «Vat 69» и наполнил до половины два стакана.

– Что произошло? – спросила Франсуаза.

– Так вот, я наконец заговорил о ее ревности к тебе, – начал Пьер.

– Ты не должен был, – заметила Франсуаза.

– Я говорил тебе, что настроен решительно.

– Как ты подступил к этому?

– Мы говорили о ее однобокости, и я сказал, что в общем у нее это сильная и достойная уважения сторона, но есть случай, где этому не место, а именно – внутри трио. Она охотно согласилась, но когда я добавил, что тем не менее создается впечатление, будто она ревнует к тебе, Ксавьер покраснела от удивления и возмущения.

– Положение у тебя было нелегкое, – заметила Франсуаза.

– Верно, – согласился Пьер. – Я мог бы показаться ей смешным или одиозным. Но она не мелочна, ее лишь поразила основа обвинения; она яростно отбивалась, но я стойко держался и напомнил ей множество примеров. Она плакала от злости и так сильно ненавидела меня, что я испугался, я подумал, что она умрет, задохнувшись.

Франсуаза с мучительным беспокойством посмотрела на него.

– Ты, по крайней мере, уверен, что она не таит на тебя обиды?

– Полностью уверен. Вначале я тоже рассердился. Но потом объяснил, что хотел лишь прийти ей на помощь, поскольку в твоих глазах она становится отвратительной. Я дал ей понять, как трудно то, что мы предполагаем осуществить втроем, и сколько доброй воли это потребует от каждого из нас. Когда она убедилась, что в моих словах нет никакого осуждения, что я лишь предостерег ее от опасности, то перестала сердиться на меня. Думаю, она не только простила меня, но и решила сделать над собой огромное усилие.

– Если это правда, она действительно обладает достоинством.

– Мы говорили гораздо откровеннее, чем обычно, – сказал Пьер, – и у меня сложилось впечатление, что после этой беседы что-то в ней оттаяло. Знаешь, у нее исчезло желание приберегать для себя лучшую свою часть; казалось, она целиком была со мной, без недомолвок, словно не видела больше препятствий, чтобы открыто любить меня.

– Откровенно признав свою ревность, она, возможно, освободилась, – заметила Франсуаза. Взяв сигарету, она с нежностью посмотрела на Пьера.

– Чему ты улыбаешься? – спросил он.

– Меня всегда забавляет эта твоя манера рассматривать как моральные достоинства добрые чувства, которые люди к тебе испытывают. Это еще один способ принимать себя за самого Господа Бога.

– Есть такое, – смущенно согласился Пьер. Он улыбнулся в пустоту, и на его лице появилось выражение счастливой невинности, которое Франсуаза видела у него только во сне. – Она пригласила меня к себе выпить чая и впервые, когда я поцеловал ее, вернула мои поцелуи. До трех часов утра она оставалась в моих объятиях с видом полнейшего самозабвения.

Франсуаза почувствовала легкий укол в сердце; ей тоже придется научиться преодолевать себя. Ей всегда было мучительно сознавать, что Пьер может обнимать это тело, дар которого она даже не сумела принять.

– Я говорила тебе, что в конце концов ты будешь спать с ней. – Улыбкой она попыталась смягчить резкость своих слов.

Пьер неопределенно махнул рукой.

– Это будет зависеть от нее, – сказал он. – Я, конечно… но мне не хотелось бы вовлекать ее во что-либо, что могло бы ей не понравиться.

– Темперамент у нее не весталки, – заметила Франсуаза.

Едва она произнесла эти слова, как они жестоко вонзились в нее, и она слегка покраснела. Ее страшило видеть в Ксавьер женщину, с женскими аппетитами, однако от истины было не уйти: «Я ненавижу чистоту, я из плоти и крови». Всеми силами Ксавьер восставала против того смутного целомудрия, на которое ее обрекали; в ее скверных настроениях проглядывал ожесточенный протест.

– Безусловно, нет, – согласился Пьер, – я даже думаю, что она будет счастлива, лишь когда обретет чувственное равновесие. Сейчас у нее кризис, ты не находишь?

– Именно так я и думаю, – подтвердила Франсуаза.

Возможно, поцелуи и ласки Пьера как раз и пробудили чувства Ксавьер; наверняка этим не сможет все ограничиться. Франсуаза внимательно посмотрела на свои пальцы; в конце концов, она свыкнется с этой мыслью, и так уже неприятное ощущение, казалось, гораздо меньше тяготило ее. Поскольку она была уверена в любви Пьера и нежности Ксавьер, никакое видение не сможет больше нанести вреда.

– То, что мы от нее требуем, не совсем обычно, – сказал Пьер. – Мы вообразили такой образ жизни лишь потому, что между нами двоими существует исключительная любовь, а она не может с этим смириться, поскольку и сама исключительная личность. Легко понять, что у нее бывают моменты неуверенности и даже протеста.

– Да, нам нужно время, – согласилась Франсуаза.

Она встала, подошла к ящику, который Пьер оставил открытым, и запустила руки в разбросанные бумаги. Она и сама грешила недоверием, обижалась на Пьера за оплошности, нередко вовсе незначительные, она хранила, не раскрывая, множество мыслей, которые должна была бы открыть ему, и зачастую скорее стремилась не понять его, а опровергнуть. Взяв какую-то старую фотографию, она улыбнулась. Одетый в греческую тунику, с кудрявым париком, Пьер глядел в небо, такой молодой и суровый.

– Вот каким ты был, когда в первый раз явился мне, – сказала она. – Ты совсем не постарел.