Симона Бовуар – Гостья (страница 72)

– Ты тоже, – заметил Пьер. Он подошел к ней и склонился над ящиком.

– Мне хотелось бы, чтобы мы посмотрели все это вместе, – сказала Франсуаза.

– Да, – ответил Пьер, – тут полно забавных вещей. – Он выпрямился и положил свою руку на руку Франсуазы. – Ты не думаешь, что мы напрасно ввязались в эту историю? – в тревоге спросил он. – Ты веришь, что мы сумеем с ней справиться?

– Иногда я в этом сомневалась, – отвечала Франсуаза, – но этим вечером ко мне вернулась надежда.

Она отошла от комода и села перед своим стаканом виски.

– Сама-то ты что чувствуешь? – спросил Пьер, сев напротив нее.

– Я? – переспросила Франсуаза. В спокойном состоянии она всегда немного робела говорить о себе.

– Да, ты, – сказал Пьер. – Ты по-прежнему воспринимаешь существование Ксавьер как своего рода скандал?

– Знаешь, это всегда находит на меня как озарение, – ответила Франсуаза.

– Но время от времени все-таки находит? – настаивал Пьер.

– Разумеется, – отвечала Франсуаза.

– Ты меня удивляешь, – сказал Пьер, – я не знаю никого, кроме тебя, кто был бы способен лить слезы, обнаружив у другого сознание, схожее со своим.

– Ты находишь это глупым?

– Конечно нет, – сказал Пьер. – Ведь каждый воспринимает свое собственное сознание как некий абсолют. Как могут совмещаться несколько абсолютов? Это столь же таинственно, как рождение или смерть. Это как раз та проблема, на которой все философы ломают себе зубы.

– Тогда чему же ты удивляешься? – спросила Франсуаза.

– Меня удивляет, что тебя так конкретно затрагивает метафизическая ситуация.

– Но это вполне конкретно, – отвечала Франсуаза. – Весь смысл моей жизни, оказывается, поставлен на карту.

– Я не возражаю, – сказал Пьер. Он с любопытством посмотрел на нее. – И все-таки это невероятно – такая способность проживать идею душой и телом.

– Но для меня идея – это не что-то оторванное от жизни, – возразила Франсуаза. – Это либо проходит испытание, либо, если остается умозрительным, не принимается в расчет. – Она улыбнулась. – Иначе я не дожидалась бы Ксавьер, чтобы заметить, что мое сознание не единственное в мире.

Пьер в задумчивости провел пальцем по нижней губе.

– Я прекрасно понимаю, что ты сделала это открытие, размышляя о Ксавьер, – сказал он.

– Да, – ответила Франсуаза. – С тобой я никогда не испытывала смятения, поскольку не отличаю тебя от себя.

– И к тому же между нами существует взаимность, – заметил Пьер.

– Что ты имеешь в виду?

– В тот момент, когда ты признаёшь у меня сознание, ты знаешь, что я тоже признаю таковое у тебя. Это все меняет.

– Возможно, – согласилась Франсуаза. Она в замешательстве разглядывала дно своего стакана. – Словом, дружба – это означает, что каждый отрекается от собственного преобладания. А если один из двоих отказывается отречься?

– В таком случае дружба невозможна, – сказал Пьер.

– И тогда как из этого выпутаться?

– Не знаю, – отвечал Пьер.

Ксавьер никогда не отрекалась; как бы высоко она вас ни ставила, даже когда нежно любила вас, для нее вы оставались неким объектом.

– Это непоправимо, – признала Франсуаза.

Она улыбнулась. Пришлось бы убить Ксавьер… Она встала и подошла к окну. Этим вечером Ксавьер не отягощала ее сердце. Франсуаза приподняла занавеску; ей нравилась эта маленькая спокойная площадь, куда жители квартала приходили подышать воздухом. Старик, сидевший на скамейке, вытаскивал из бумажного пакета еду, ребенок бегал вокруг дерева, листву которого с металлической определенностью обрисовывал уличный фонарь. Пьер был свободен. Она была одна. Но внутри этого различия они могли бы вновь обрести единение столь же сущностное, как то, о котором с излишней легкостью она когда-то мечтала.

– О чем ты думаешь? – спросил Пьер.

Ничего не ответив, она взяла руками его лицо и покрыла поцелуями.

– Какой хороший вечер мы провели, – сказала Франсуаза. Она радостно сжала руку Пьера. Они долго вместе смотрели фотографии, перечитывали старые письма, а потом совершили большую прогулку по набережным, Шатле, Центральному рынку, обсуждая роман Франсуазы, свою молодость, будущее Европы. В первый раз за несколько недель у них состоялся такой долгий разговор, свободный и беспристрастный. Наконец этот круг страсти и тревоги, в котором их удерживало колдовство Ксавьер, был разорван, и они вновь обрели себя крепко связанными друг с другом в сердце огромного мира. Позади них простиралось безграничное прошлое; на поверхности земного шара широкими мазками расстилались континенты и океаны, и чудесная уверенность существовать среди этих бесчисленных богатств вырывалась за тесные пределы пространства и времени.

– Посмотри, у Ксавьер горит свет, – сказал Пьер.

Франсуаза вздрогнула; после столь свободного полета она не без мучительного шока приземлялась на темной улочке перед отелем; было два часа утра, с видом настороженного полицейского Пьер рассматривал освещенное окно на темном фасаде.

– Что тут удивительного? – спросила Франсуаза.

– Ничего, – ответил Пьер. Он открыл дверь и торопливо поднялся по лестнице. На площадке третьего этажа остановился, в тишине слышался шепот голосов.

– У нее разговаривают. – Пьер замер, прислушиваясь; Франсуаза, держась за перила, тоже остановилась несколькими ступеньками ниже него.

– Кто это может быть? – спросил Пьер.

– С кем она собиралась выходить этим вечером? – поинтересовалась Франсуаза.

– У нее не было никаких планов, – ответил Пьер. Он сделал шаг. – Я хочу знать, кто это.

Он сделал еще один шаг, скрипнула половица.

– Тебя услышат, – сказала Франсуаза.

Пьер заколебался, потом наклонился и стал расшнуровывать ботинки. Порыв отчаяния, более горестный, чем все те, которые она до той поры знала, охватил Франсуазу. Пьер осторожно крался между желтых стен. Он приложил к двери ухо. Одним махом все было сметено: и этот счастливый вечер, и Франсуаза, и мир; существовали только этот молчаливый коридор, деревянная панель и шепчущие голоса. Франсуаза с тоской взглянула на Пьера. В этом затравленном человеке с признаками помешательства на лице она с трудом узнавала любимое лицо, на котором только что видела такую нежную улыбку, обращенную к ней. Она поднялась по последним ступенькам; ей казалось, что она позволила обмануть себя этому ненадежному проблеску сознания безумца, которого любое дуновение способно снова ввергнуть в психоз; эти разумные, спокойные часы были всего лишь некой ремиссией без будущего, исцеления не будет. Пьер на цыпочках вернулся к ней.

– Это Жербер, – тихо сказал он. – Я подозревал это.

С ботинками в руке он поднялся на последний этаж.

– Ну и что, в этом нет ничего особо таинственного, – сказала Франсуаза, открывая дверь в свою комнату. – Они вместе выходили, и он проводил ее обратно.

– Она не говорила мне, что должна встретиться с ним, – возразил Пьер. – Почему она скрыла это от меня? Либо это решение, которое она приняла внезапно.

Сняв пальто и платье, Франсуаза надела пеньюар.

– Они, должно быть, где-то встретились, – предположила она.

– Они не ходят больше к Доминике. Нет, ей надо было пойти за ним специально.

– Если только это не он за ней пришел, – заметила Франсуаза.

– Он никогда не позволил бы себе пригласить ее в последнюю минуту.

Сидя на краю дивана, Пьер в растерянности смотрел на свои необутые ноги.

– У нее наверняка появилось желание потанцевать, – сказала Франсуаза.

– Желание до того сильное, что она позвонила ему, это она-то, которая от страха теряет сознание перед телефоном. Либо она спустилась до Сен-Жермен-де-Пре, хотя не способна сделать и трех шагов за пределы Монпарнаса! – Пьер по-прежнему смотрел на свои ноги. На правом носке была дырка, в которой виднелся кусочек пальца, и это, казалось, его завораживало. – Под этим что-то кроется, – сказал он.

– Что именно? – спросила Франсуаза.

Она смиренно водила щеткой по волосам. Сколько времени продолжалось это обсуждение, бесконечное и всегда новое? Что сделала Ксавьер? Что она сделает? Что подумает? И почему? Вечер за вечером наваждение возобновлялось, все такое же изнуряющее, все такое же бессмысленное, с привкусом лихорадки во рту, с унынием сердца и с этой усталостью сонного тела. Когда вопросы найдут наконец ответ, другие вопросы, точно такие же, затеют неумолимый хоровод: чего хочет Ксавьер? Что она скажет? Как? Почему? И не было никакой возможности прекратить их.

– Я не понимаю, – продолжал Пьер. – Вчера вечером она была такой нежной, такой беспомощной, такой доверчивой.

– Но кто тебе сказал, что она изменилась? В любом случае вечер с Жербером – это не преступление.

– Никто другой, кроме тебя и меня, не входил в ее комнату, – возразил Пьер. – Если она пригласила к себе Жербера, это либо реванш, направленный против меня, и, стало быть, она меня возненавидела; либо у нее появилось безотчетное желание вызвать его к себе. Тогда это означает, что он ей очень нравится. – С озадаченным, дурацким видом он болтал ногами. – А может, это и то и другое сразу.

– Это может быть также простым капризом, – неуверенно произнесла Франсуаза.

Вчерашнее примирение с Пьером наверняка было искренним, существовал вид притворства, на который Ксавьер была не способна. Однако с ней не следовало доверять улыбкам, подаренным в последнюю минуту, они возвещали лишь временное затишье: расставшись с людьми, Ксавьер тотчас начинала вновь обдумывать ситуацию, и нередко случалось, что, оставив ее после какого-нибудь объяснения умиротворенной, рассудительной и нежной, можно было затем встретить ее пылающую ненавистью.