Симона Бовуар – Гостья (страница 69)

Наступило молчание; никогда не узнать, что́ в течение этих двадцати четырех часов Жербер в действительности представлял для нее, и сама она уже о нем забыла. Несомненно было одно: в эту минуту она искренне отрекалась от него.

– Это стало реваншем, направленным против нас, – заметил Пьер.

– Да, – тихо согласилась Ксавьер.

– Но мы не виделись с Жербером целую вечность, надо было встретиться с ним ненадолго, – извиняющимся тоном сказал Пьер.

– Я прекрасно знаю, – отвечала Ксавьер, – но меня всегда раздражает то, что вы позволяете терзать себя всем этим людям.

– Вы милая нетерпимая особа, – сказал Пьер.

– Я не могу себя переделать, – удрученно отвечала Ксавьер.

– И не пытайтесь, – с нежностью проговорил Пьер. – Ваша нетерпимость – не мелочная ревность, это сочетается с вашей непримиримостью, с силой ваших чувств. Если отнять у вас это, вы уже не будете самой собой.

– Ах! Как было бы хорошо, если бы в мире нас было только трое! – сказала Ксавьер. Взгляд ее загорелся страстью. – Никого, кроме нас троих.

Франсуаза через силу улыбнулась. Она часто страдала из-за сообщничества Ксавьер и Пьера, но этим вечером обнаружила в этом свой собственный приговор. Ревность, озлобленность – те чувства, которые Франсуаза всегда отвергала, – оба они говорили о них как о вещах прекрасных и ценных, с которыми следовало обращаться с почтительной осторожностью. Она тоже могла бы отыскать в себе такие смущающие богатства; почему же им она предпочитала устаревшие, ненужные запреты, которые Ксавьер дерзко попирала? Сколько раз ее охватывала ревность или у нее появлялось искушение возненавидеть Пьера, пожелать зла Ксавьер, однако под ничтожным предлогом сохранения своей чистоты она создала в себе пустоту. Со спокойной отвагой Ксавьер предпочитала полностью самоутверждаться; в награду она обретала свое место на земле и вызывала горячий интерес у Пьера. Франсуаза не осмеливалась быть самой собой и в порыве страдания понимала, что такая лицемерная трусость привела ее к тому, чтобы стать ничем.

Она подняла глаза, Ксавьер как раз говорила:

– Мне очень нравится, когда у вас усталый вид. Вы становитесь таким прозрачным. – Внезапно она улыбнулась, глядя в глаза Пьеру. – Вы похожи на собственного призрака. В роли призрака вы были бы прекрасны.

Франсуаза взглянула на Пьера; он и правда был бледен; эта нервная хрупкость, которую в это мгновение отражали его осунувшиеся черты, нередко волновала ее до слез, однако она была слишком отрезана от него, чтобы ее тронуло это лицо: только через улыбку Ксавьер она угадывала его романтическую притягательность.

– Но вы прекрасно знаете, что я не хочу больше быть призраком, – сказал Пьер.

– Ах! Но призрак – это не труп, – возразила Ксавьер. – Это живое существо. Только тело ему дается душой, у него нет лишней плоти, он не испытывает ни голода, ни жажды, ни потребности в сне. – Глаза ее остановились на лбу Пьера, на его руках, крепких и легких руках, которых Франсуаза часто с любовью касалась, но никогда не думала на них смотреть. – И потом, мне кажется поэтичным то, что призрак не прикован к земле: где бы он ни был, он в то же время и где-то еще.

– Я не где-то еще, я здесь, – сказал Пьер.

Он с нежностью улыбнулся Ксавьер; Франсуаза еще помнила, с какой радостью она нередко воспринимала такие обращенные к ней улыбки, но была уже неспособна завидовать им.

– Да, – согласилась Ксавьер, – но я не знаю, как это выразить: вы здесь, потому что этого хотите. У вас не замкнутый вид.

– А у меня часто бывает замкнутый вид?

Ксавьер заколебалась.

– Иногда. – Она кокетливо улыбнулась. – Когда вы разговариваете с серьезными господами, можно, пожалуй, подумать, что вы и сами один из них.

– Помнится, когда вы познакомились со мной, то готовы были принять меня за противного, высокомерного человека.

– Вы изменились, – отозвалась Ксавьер.

Она окинула его счастливым и гордым взглядом собственницы. Ей казалось, что она изменила его: правда ли это? Судить об этом уже не Франсуазе; этой ночью для ее очерствевшего сердца самые драгоценные сокровища утонули в безразличии; оставалось полагаться на тот мрачный пыл, который с новым блеском сиял в глазах Ксавьер.

– У тебя такой подавленный вид, – заметил Пьер.

Франсуаза вздрогнула – он обращался к ней и казался встревоженным. Она постаралась контролировать свой голос.

– Думаю, я много выпила, – сказала она.

Слова застревали у нее в горле. Пьер с огорченным видом смотрел на нее.

– Весь вечер ты находила меня совершенно невыносимым, – с сожалением сказал он.

Он непроизвольно положил свою руку на ее. Ей удалось улыбнуться ему; она была тронута его заботой, но даже та нежность, которую он воскрешал в ней, не могла избавить ее от одинокой тоски.

– Отчасти ты правда был невыносим, – ответила она, взяв его за руку.

– Прости меня, я не совсем владел собой. – Он до того был взволнован тем, что огорчил ее, что, если бы только одна их любовь была поставлена под угрозу, Франсуаза обрела бы покой. – Я испортил тебе вечер, – продолжал он, – а ты так ему радовалась.

– Ничего не потеряно, – ответила Франсуаза и, сделав над собой усилие, добавила более веселым тоном: – У нас впереди еще есть время, здесь вполне приятно. – Она повернулась к Ксавьер: – Не правда ли, Поль не обманула, это хорошее место?

Ксавьер как-то странно рассмеялась.

– Вы не находите, что мы похожи на американских туристов, посещающих «Ночной Париж»? Мы устроились немного в стороне, чтобы не пачкаться, и смотрим, ни к чему не прикасаясь…

Лицо Пьера помрачнело.

– Как! Вам хотелось бы, чтобы мы щелкали пальцами и кричали: «Оле́!»?

Ксавьер пожала плечами.

– Чего бы вам хотелось? – спросил Пьер.

– Ничего мне не хотелось бы, – холодно отвечала Ксавьер. – Я говорю то, что есть.

Все повторялось сначала. От Ксавьер снова тяжелыми волнами исходила едкая, как кислота, ненависть; бесполезно было искать защиты от этого мучительного укуса, оставалось лишь терпеть и ждать, но у Франсуазы уже не хватало сил. Пьер не был таким покорным. Ксавьер его не пугала.

– Почему вдруг вы нас возненавидели? – строго спросил он.

Ксавьер разразилась пронзительным смехом.

– Ну нет, вы не станете опять начинать все сначала! – сказала она. Щеки ее пылали, губы судорожно сжались, казалось, она была в полном отчаянии. – Я провожу свое время не в ненависти к вам, я слушаю музыку.

– Вы нас ненавидите, – повторил Пьер.

– Вовсе нет, – отвечала Ксавьер. Она перевела дух. – Я не в первый раз удивляюсь тому, что вы находите удовольствие, глядя на вещи снаружи, словно это театральные декорации. – Коснувшись своей груди, она продолжала с пылкой улыбкой: – А я, я из плоти и крови, понимаете?

Пьер бросил на Франсуазу расстроенный взгляд, задумался, потом, казалось, сделал над собой усилие.

– Что случилось? – примирительным тоном спросил он.

– Ничего не случилось, – отвечала Ксавьер.

– Вы сочли, что мы образуем пару, – сказал Пьер.

Ксавьер посмотрела ему в глаза.

– Вот именно, – высокомерно произнесла она.

Франсуаза стиснула зубы, ее охватило свирепое желание ударить Ксавьер, растоптать ее. Она не один час терпеливо слушала ее диалоги с Пьером, а Ксавьер отказывала ей в праве обменяться с ним малейшим дружеским знаком! Это было слишком, так не могло продолжаться: она не станет больше этого выносить.

– Вы крайне несправедливы, – сердито сказал Пьер. – Если Франсуаза опечалилась, то из-за моего поведения в отношении вас. Я не думаю, что таковы отношения пары.

Ничего не ответив, Ксавьер наклонила голову вперед. За соседним столиком встала молодая женщина и начала хриплым голосом декламировать какое-то испанское стихотворение; воцарилось глубокое молчание, и все взгляды обратились к ней. Даже не понимая смысла слов, присутствующие были до глубины души захвачены ее страстной интонацией, ее лицом, преображенным волнующим пылом; стихотворение говорило о ненависти и смерти, быть может, и о надежде, и в этих всплесках и жалобах представала истерзанная Испания, и это находило отклик во всех сердцах. Огонь и кровь прогнали с улиц гитары, песни, яркие шали, цветы белоуса; танцевальные дома рухнули, и бомбы разорвали наполненные вином бурдюки; в теплой сладости вечеров скитались страх и голод. Песни фламенко, пьянящий вкус вин – все это было лишь похоронным воспоминанием об умершем пошлом. На мгновение Франсуаза, не отводя глаз от красных трагических губ, погрузилась в эти скорбные образы, которые пробудило суровое заклинание; душой и телом ей хотелось бы присоединиться к этим призывам, к этим сожалениям, прорывавшимся в таинственных звуках. Она повернула голову. О себе самой она могла больше не думать, но не забывала о сидевшей рядом Ксавьер. Та уже не смотрела на женщину, она устремила взгляд в пустоту; сигарета тлела в ее пальцах, и огонек почти касался ее кожи, а она этого вроде бы не замечала. Казалось, она пребывала в истерическом экстазе. Франсуаза провела рукой по лбу; она была в поту, атмосфера стала удушающей, и внутри у нее мысли пылали огнем. Это враждебное присутствие, которое только что обнаружилось в улыбке безумной, становилось все более близким, и не было возможности избежать его ужасающего разоблачения; день за днем, минуту за минутой Франсуаза уклонялась от опасности, но теперь все сбылось, она наконец наткнулась на то непреодолимое препятствие, которое под неопределенными формами предчувствовала с самого раннего детства: в маниакальном наслаждении Ксавьер, в ее ненависти и ревности воплощался скандал столь же чудовищный, столь же неотвратимый, как смерть. Рядом с Франсуазой и вместе с тем независимо от нее существовало нечто вроде приговора без права на помилование: возвышалось свободное, безусловное, непримиримое чужое сознание. Это было полнейшим отрицанием, как смерть, вечным отсутствием и вместе с тем волнующим противоречием. Такая бездна небытия могла стать воплощением существования для себя самой и заставить существовать себя во всей полноте; весь мир поглощался ею, и Франсуаза, навсегда лишавшаяся мира, сама растворялась в этой пустоте, бесконечные очертания которой не могли определиться ни словом и ни каким-либо изображением.