Симон Соловейчик – Педагогика для всех (страница 45)

Ей не привили представления о честности и порядочности? Нет, задумав свое дело, она попросила подругу собрать и принести якобы для покупки сапог именно 170 рублей – «мне не нужно было ни одного лишнего рубля», как написала она в своих показаниях. Честная.

Она была темным, необразованным человеком? Нет, Ира училась в английской школе, ее, как сказано в характеристике, составленной после преступления, «не без основания считали одной из самых развитых и начитанных учениц».

Наконец, может быть, у нее были недостатки в эмоциональной сфере – холодная, бесчувственная? Нет, она очень любила своих родителей и любила одного человека, говорила подруге, что жить без него не может.

Все педагогические и психологические версии осыпаются одна за другой. Такое необыкновенное дело: на каждый вопрос есть ответ. Как будто поставлен жизнью жуткий педагогический эксперимент. Ведь жизни Ира еще не знала, чистый, натуральный плод воспитания, педагогических усилий семьи и школы…

Что же остается? Предположить вместе с автором документальной повести, что тут действовали какие-то «неутоленные комплексы, готовые взорваться при неожиданном повороте событий»? Но коль скоро мы хоть однажды станем на такую точку зрения – тайна, комплексы, – то мы будем вынуждены ждать нападения от любого человека: вдруг взыграют в нем комплексы, набросится и зарежет? Да и как воспитывать, как верить в воспитание, если в конечном счете всё тайна? Нет, на эту точку зрения становиться нельзя. Можно не найти убийцу, но нельзя объявлять преступление мистикой и на том успокаиваться.

Есть что-то такое, что ускользает от нашего внимания.

Обычные обороты мысли: «не было сдерживающих центров», «не знала страха», «не внушили ей, что…» – не годятся. Всё ей внушили, все «центры» у нее есть, все чувства есть, все способности, ум, воля – всё при ней!

И все-таки чего-то нет. Чего же?

Терпение, читатель, терпение! Личность – самое сложное явление во Вселенной, и нельзя понять движущие ее силы в два счета, в полчаса, с первого подхода, с одного чтения.

Могло показаться, будто мы прошли по всем путям и знаем, как зарождается желание в душе ребенка: потребности – дарования, любознательность – воображение, вера и надежда, любовь и страх…

Однако мы лишь приближаемся к сердцевине воспитания, мы не коснулись чего-то самого существенного.

Все понятно. Все объяснимо в поведении человека, остается лишь один факт, такой незначительный и неудобный, что педагоги проходят мимо него, не придавая ему значения: во многих случаях желания возникают непредсказуемо. Они не связаны ни с чем – ни с потребностями, ни с выгодой, ни с удовольствиями, они противоречат здравому смыслу, воспитанию человека и даже его убеждениям. И все-таки они возникают, и притом такие мощные, что человек не может с ними справиться.

Достоевского особенно волновало это свойство людей. Он видел, что человек часто поступает по необъяснимому капризу – но каприз этот, своевольность, так дорог ему, что он не променяет его на самую благоустроенную жизнь, на прекраснейшие дворцы, где будет что угодно душе, но не будет у человека права на своеволие.

Можно с важным видом повторять, что нельзя потакать капризам, можно горячиться: «Да что же это получится, если каждый…», можно заклеймить здесь, на бумаге, «выламывающуюся личность». На бумаге и на кафедре педагогика – самая легкая из наук: нельзя – и точка. Нехорошо. Некрасиво.

Но перечитайте хоть «Войну и мир» – с героями Толстого то и дело случаются всякие «вдруг». Вдруг вырвалось, вдруг сказал почему-то, вдруг подумал, вдруг сделал что-то, о чем всю жизнь будет человек вспоминать со стыдом… И неужели с вами, читатель, ни разу в жизни не случалось никакого «вдруг»?

Здесь, здесь рушатся все наши прекрасные построения! Разумеется, можно упереться в то, что в основном поведение людей осмысленно и предсказуемо, что неясные и дурные желания появляются редко, что в том-то и состоит задача педагогики, чтобы научить ребенка бороться с ними; но и после всех таких призывов и объяснений природа человека останется такою же. Мы должны не отмахиваться от факта, а понять его – может быть, за ним кроется и объяснение множества других фактов?

Да, девчонка, способная хладнокровно убить подругу, – редкое, редкостное, редчайшее исключение. Но ведь, кроме убийств, есть и другие преступления, и другие поступки и проступки, которые совершаются каждый день и на каждом шагу, и причина их – та же самая, такая же неизвестная, что и в случае с девушкой-студенткой.

Педагогика вся как детектив.

Шестилетний Матвей проходил мимо чужой квартиры, увидел, что в двери торчит ключ, повернул его, запер дверь, а ключ унес во двор и зарыл в снегу – скандал вышел ужасный. Хорошо, что признался мальчик, и хорошо, что отыскал ключ – он зарыл его так, что и век бы не найти.

– Ну почему ты это сделал? Ну разве ты не понимаешь? – пристаю я к Матвею, негодуя.

Но он не может объяснить! И никакой мальчик не может объяснить, почему он взял чужое, ударил товарища, ущипнул, толкнул, обозвал, почему он не стал делать уроков, показал соседке по парте язык – откуда он знает почему? И какие мудрецы ответили бы на эти наши любознательные «почему»?

Почти вся жизнь ребенка из одних только «вдруг» и состоит. Отрицать это бессмысленно, и пока мы обходим этот факт, воспитание остается бессильным. Повторяя без конца: «не понимают, надо разъяснить, надо научить, надо приучить, надо потребовать, надо, чтобы понял, надо заставить, надо контролировать» – прибегая к этим привычным педагогическим оборотам речи, мысли и действия, мы незаметно для себя проскакиваем мимо чего-то очень серьезного.

Все люди знают, что в школе надо хорошо учиться, а на работе – работать, но у всех людей тем не менее бывают вдруг желания. Это факт; но отчего в некоторых душах вдруг рождаются лишь добрые и честные намерения, а в некоторых так же вдруг – бессовестные, злые, а то и преступные? Как оно там устроено в душе, что один, воспитанный и образованный человек, может убить, а другой, невоспитанный и необразованный, убить не может?

Вот вопрос вопросов.

Если вопрос вопросов, если загадка загадок, то и ответ надо искать в тайная тайных человеческой души.

Желания ведь не случайно делят на осознанные и неосознанные, и если я в выходной день вдруг решил поехать в гости, то что это – мысль или желание? Очевидно, что желания, как и мысли, рождаются на той же кухне, куда сознанию входа нет.

А теперь начинается самое интересное.

Принято думать, будто на глубинной этой кухне, как бы ее ни называли – «подсознание», «сверхсознание», – рождаются, среди других, и низменные, животные, эгоистичные желания биологического толка, что они поступают в наше воспитанное обществом сознание, которое сортирует их и все вредное, антиобщественное подавляет. Так, считают, получается нормальное, принимаемое обществом поведение. Воспитанная мысль подавляет невоспитуемое желание. Руководствуясь этой схемой, всё воспитание сводят к работе над сознанием: «чтобы знал, чтобы понимал…» – или к работе над подсознанием: «чтобы привык».

При этом считается, что подавленные наши дурные желания живут в искореженном виде и иной раз выплескиваются в виде «таинственных комплексов», ведущих к преступлениям или к неврозам.

Такова схема, и многие, даже и не задумываясь, даже и не читая Фрейда и его последователей, верят в нее – и на ней держится вся педагогика сдерживания, обуздания и самообуздания. Тут есть своя логика. Если бы дело обстояло именно таким образом (дурные влечения – сдерживающий разум), то и в самом деле надо было бы растить детей, постоянно читая им нотации, в ежовых рукавицах их держать, приучать к самообузданию и самоконтролю.

Однако, судя по всему, дело обстоит каким-то другим образом. Педагогика обуздания дает очень слабые и нестойкие результаты. Подавленные желания то и дело вырываются, как пар из котла, дают вспышки неуправляемого поведения или психические расстройства, и все воспитание приобретает случайный характер: воспитываем, воспитываем, а что получится – неизвестно. И нет никакой гарантии, что наш воспитанник или даже наша воспитанница не возьмут завтра в одну руку нож. А в другую – кляп… Кто его знает? Комплексы!

Нет, все это не так. На самом деле огромному, подавляющему большинству нормальных людей и не приходится бороться с запретными желаниями. Дурное, как говорится, «и не приходит им в голову». У большинства людей ничего не придавлено и не подавлено, но рождается только человеческое, а преступное, античеловеческое родиться и не может.

Как же это получается, если только мы имеем дело с людьми, а не с ангелами?

Мы должны предположить единственное: есть что-то в душе человека, что противостоит инстинктам в самый момент их пробуждения. Но что, если не мысль, не сознание, не вбитый воспитанием запрет?

Сделаем отступление, поговорим, казалось бы, на другую тему.

Как только начинаешь задумываться о семейном воспитании, возникает соблазн составить какой-то минимум качеств, необходимых воспитанному человеку, – такой список, чтобы не прибавить и не убавить. Задача эта не так сложна, как кажется сначала, некоторые качества очевидны. У воспитанного человека должна быть совесть; и должен он любить людей; и должен стремиться к красоте, и, конечно, ему нужна воля. Что еще? Подумав и посоветовавшись с друзьями-педагогами, я включил в список-минимум слово «творчество». Творческий момент обязателен для нравственного человека, иначе он не развивается и чаще всего становится мещанином.