Сим Симович – Змий из 70 IV (страница 16)

Изабель не убрала руку. Она лишь сделала еще один медленный глоток прохладного вина, чувствуя, как по венам растекается сладкий, пьянящий жар грядущей капитуляции.

Ночь обрушилась на остров не темнотой, а ревущей стеной тропического ливня. Гроза разорвала небо на части ослепительными вспышками молний, превратив территорию военной базы в бушующий первобытный хаос. Тяжелые капли с пулеметным грохотом молотили по жестяной крыше гостевого домика, заглушая даже жутковатый лязг гидравлики, доносящийся со стороны губернаторской резиденции.

Изабель мерила шагами тесную комнату. Сон не шел. Душная, липкая влажность проникала сквозь щели в жалюзи, а в голове непрерывным калейдоскопом крутились образы прошедшего дня: гигантский киборг-поэт, люди в мрачных темных пальто, зеленый кафель секретной клиники и… пронзительные фиалковые глаза столичного хирурга. Журналистка злилась на саму себя. Её блестящий, холодный разум репортера пасовал перед животным, иррациональным магнетизмом этого русского.

Внезапно единственная тусклая лампочка под потолком мигнула и погасла. База погрузилась в густой мрак, разорванный лишь очередной вспышкой молнии. Изношенные местные дизель-генераторы не выдержали напора стихии.

Сквозь грохот ливня в дверь коротко, но уверенно постучали. Брюнетка вздрогнула, накинула на плечи легкий шелковый халат и повернула непослушную щеколду.

На пороге стоял Змиенко. Его светлый пиджак потемнел от влаги, волосы намокли, но улыбка оставалась всё такой же обезоруживающе дерзкой. В одной руке врач держал массивный армейский фонарь, отбрасывающий на дощатый пол уютный желтый круг света, а в другой — пузатую бутылку коньяка и два стакана.

— Местные электросети так же нестабильны, как и политическая обстановка в регионе, — непринужденно произнес Змий, переступая порог и закрывая за собой хлипкую дверь, отсекая стену дождя. — Подумал, что вам будет неуютно в темноте. Светская беседа при свечах… или, в нашем случае, при свете вольфрамовой нити, отлично помогает от тропической бессонницы.

— Вы всегда вламываетесь к незамужним девушкам посреди ночи, прикрываясь заботой об их душевном покое? — Изабель скрестила руки на груди, отчаянно пытаясь сохранить остатки профессиональной строгости, но голос предательски дрогнул.

— Только к тем, чьи глаза лишают меня душевного равновесия, — парировал хирург, ставя фонарь на подоконник так, чтобы мягкий полусвет выхватывал из мрака их силуэты. Он ловко свернул пробку и плеснул на дно стаканов благородный напиток. — К тому же, я принес лучшее в мире лекарство от малярии и лишних мыслей.

Девушка нерешительно приняла стакан. Ее пальцы снова случайно — или не совсем — коснулись его руки. Горячий разряд пробежал между ними, оказавшись мощнее любой грозы за окном. Врач не стал отходить. Он остался стоять непозволительно близко, так что француженка физически ощущала жар его тела и приятный, терпкий аромат табака и алкоголя.

— Мой редактор убьет меня, Альфонсо, — выдохнула брюнетка, глядя поверх стекла в его глаза, мерцающие в полумраке загадочным светом. — Я прилетела сюда за кровавой политической сенсацией, за разоблачением века. А вместо этого пью контрабандный коньяк с главным подозреваемым в заброшенном домике на краю географии.

— Ваш редактор будет визжать от восторга, когда получит материал про безумного вождя, стихи и его карманный гарем, — москвич медленно, почти гипнотически забрал из её ослабевших пальцев стакан и отставил его на стол рядом со своим. — Сенсация у вас в кармане, Изабель. Вы победили. А победителям полагается награда. И, смею надеяться, прямо сейчас вас волнуют вещи, бесконечно далекие от редакционных заданий и государственных тайн.

Очередной раскат грома сотряс хлипкие стены домика, но журналистка даже не шелохнулась. Вся ее европейская броня, все заготовленные колючие вопросы и профессиональный скептицизм осыпались мелкой пылью. Гениальный трикстер выиграл эту партию вчистую. Изабель сама подалась вперед, решительно сокращая последние миллиметры между ними.

Поцелуй оказался таким же стихийным, обжигающим и неистовым, как тропический ливень снаружи. Змиенко властно привлек девушку к себе, чувствуя под тонким скользящим шелком халата горячую, дрожащую кожу. Француженка ответила с отчаянной, первобытной страстью, путаясь пальцами в его влажных волосах. Все недомолвки, искусная ложь и смертельно опасные секреты секретной советской клиники мгновенно утонули в этом безумии.

Гроза за окном продолжала бушевать с нарастающей силой, ломая ветви деревьев и заливая потоками воды выжженный за день бетон. А внутри тесной комнаты, в уютном желтом круге света от фонаря, разворачивалась своя, куда более жаркая буря, окончательно и безвозвратно стирающая границы между холодным расчетом создателя чудовищ и профессиональным долгом парижской репортерши.

Утро выдалось пронзительно ясным, умытым ночным тропическим безумием. Воздух над аэродромом, очищенный от вездесущей пыли, пах озоном, мокрой землей и хвоей джунглей. Лужи на бетоне сверкали под косыми лучами восходящего солнца, обещая скорое возвращение беспощадного экваториального пекла.

Дребезжащая «Цессна» уже прогревала мотор, недовольно фыркая сизым выхлопом. Изабель стояла у трапа, свежая, собранная и снова застегнутая на все пуговицы своего безупречного, хоть и слегка помятого светлого костюма. От ночной страсти и уязвимости не осталось и следа. Журналистка крепко прижимала к груди кожаный кофр с камерой — там покоилась главная сенсация ее карьеры.

Змиенко стоял напротив, засунув руки в карманы легких брюк. Врач выглядел умиротворенным и слегка уставшим, как кот, объевшийся густой деревенской сметаны.

— Ваш редактор будет носить вас на руках, Изабель, — москвич обаятельно улыбнулся, щуря фиалковые глаза от солнца. — Железный дровосек, пишущий гекзаметры в окружении нагих нимф. Это перебьет тиражи любой политической хроники.

Француженка поправила ремешок камеры, бросив на собеседника сложный, нечитаемый взгляд. В этих синих горных озерах плескалась легкая грусть, смешанная с трезвым пониманием правил игры.

— Вы потрясающий гид, Альфонсо. И еще более потрясающий… лжец, — девушка чуть наклонила голову, уголок ее губ дрогнул в полуулыбке. — Я увожу роскошную сказку для обложки. Но мы оба знаем, что настоящая история осталась там, за гермодверями вашей зеленой клиники.

— Настоящая история слишком скучна для парижских кофеен, дорогая, — хирург сделал шаг вперед и легко, почти невесомо поцеловал ее руку. — Инструкции, ампулы, унылые графики поставок медикаментов. Оставьте это номенклатурным сухарям. Запомните этот остров таким: гроза, стихи и вкус контрабандного коньяка.

Она не стала спорить. Журналистка кивнула, быстро поцеловала его в колючую щеку и легко взбежала по шатким металлическим ступенькам. Дверца захлопнулась. Мотор взревел, поднимая с бетонки тучи мелких брызг, и легкомоторный самолет побежал по полосе, тяжело отрываясь от земли и уходя в пронзительно-синее африканское небо.

Змий достал папиросу, чиркнул спичкой и с наслаждением затянулся. Провожать красивых женщин всегда было немного грустно, но чувство блестяще выполненного долга перевешивало любую меланхолию.

Из густой, маслянистой тени ржавого авиационного ангара бесшумно отделилась высокая фигура. Виктор Крид, облаченный в свое неизменное темное пальто, неспешно подошел к краю взлетной полосы, опираясь на серебряный набалдашник трости. Бессмертный куратор проследил взглядом за тающей в облаках точкой самолета.

— Журналистка увезла в Европу пустышку, — сухой, лишенный эмоций голос начальника прозвучал как щелчок кассового аппарата, подводящего итог. — Яркий, шумный балаган, который надежно скроет за собой поставки оборудования и наши эксперименты с нейронными связями. Общественность получит своего циркового урода и успокоится.

Крид перевел свой тяжелый, выцветший взгляд на подчиненного.

— Вы проявили похвальную инициативу, доктор. Отдел высоко оценивает вашу… нестандартную контрразведывательную операцию. Глубокое внедрение в тыл противника прошло успешно.

В тоне вечного существа не было и тени иронии, лишь голая констатация факта. Трикстер весело фыркнул, выпуская струйку сизого дыма прямо в утреннее небо.

— Служу советской науке, Витя, — хирург подмигнул начальству, стряхивая пепел на мокрый бетон. — В конце концов, безопасность Двадцать восьмого отдела требует жертв. А я всегда готов пожертвовать собственным сном ради спокойствия наших лабораторий.

Москвич повернулся спиной к опустевшей полосе и направился в сторону бункера. Там, за герметичными дверями, его ждал зеленый кафель, мерное гудение пузатых холодильников «ЗИЛ» и бесконечные ряды подопытных, которым сегодня предстояло навсегда забыть свои имена. Праздник жизни закончился. Начинались суровые, математически выверенные будни творца.

Глава 6

Густой, почти осязаемый зной висел над широкой террасой бывшей губернаторской резиденции, словно тяжелое бархатное одеяло. Запах элитного кубинского табака причудливо смешивался с душным ароматом цветущих диких орхидей и легкой солоноватой свежестью, долетавшей со стороны невидимого в ночи океана.

Врач сидел в глубоком ротанговом кресле, небрежно закинув ногу на ногу и расстегнув верхние пуговицы тонкой льняной рубашки. В его руке мерно покачивался пузатый бокал, где среди подтаявших кубиков льда плескался выдержанный ямайский ром. Тот правильный, советский идеалист с горящими глазами, прилетевший когда-то спасать мир и строить светлое будущее, окончательно сдох. Испарился, как капля спирта на раскаленном хирургическом столе. На его месте остался гениальный, безжалостный хищник. Трикстер, познавший самый страшный наркотик во Вселенной — абсолютную, ничем не ограниченную власть над чужой плотью и разумом.