Сим Симович – Змий из 70 IV (страница 17)

Напротив москвича, подобно древнему базальтовому изваянию, возвышался Мбаса. Африканец сменил свои пестрые шелковые рубахи на строгие, невероятно дорогие брюки и темный жилет, надетый прямо на голое, исполосованное жуткими шрамами тело.

Клац-ш-ш. Клац-ш-ш.

Плутониевое сердце отбивало свой вечный, механический такт. Этот звук больше не пугал и не раздражал. Он стал естественным фоном их долгих ночных бесед.

— Ты смотришь на эти звезды, доктор, но видишь лишь графики нейронных связей, — низкий, рокочущий бас киборга резонировал в бетонных перекрытиях веранды. Диктатор выпустил густое кольцо сизого дыма, небрежно стряхивая пепел прямо на терракотовую плитку. — Твои глаза стали холодными. Как у тех змей, что прячутся в корнях мангровых деревьев.

— Я вижу плохо скроенную, уязвимую биомассу, Пол, — Змий криво усмехнулся, делая небольшой, расчетливый глоток рома. Благородный напиток обжег горло, но не принес ожидаемого расслабления. — И эти звезды, и твои джунгли, и все обитатели этого жалкого шарика — сплошная ошибка эволюции. Мы слишком хрупкие. Слишком зависимые от температуры, давления и собственных иллюзий.

Африканец коротко, каркающе хохотнул. В его взгляде, давно лишенном человеческих белков, мелькнуло мрачное понимание.

— Иллюзии — это фундамент, на котором стоят все ваши великие империи, — бывший полковник откинул массивную голову на спинку кресла. — В Москве слепо верят, что строят общество всеобщего равенства, шагая по костям несогласных. В Вашингтоне молятся на золотого тельца, прикрываясь красивыми словами о демократии. А по факту — и те, и другие просто до одури боятся темноты. Боятся признать, что Вселенной абсолютно плевать на их манифесты и биржевые сводки.

Альфонсо согласно кивнул, доставая из серебряного портсигара папиросу. Щелкнула зажигалка, выхватив из полумрака заострившиеся, породистые черты лица хирурга.

— Идеология — это просто красивый ошейник, — москвич глубоко затянулся, чувствуя, как едкий дым заполняет легкие. — Сказка для рабов, чтобы они добровольно шли на убой, крутили гайки на заводах или подыхали в радиоактивных шахтах. Раньше я думал, что Двадцать восьмой отдел — это скальпель, вырезающий гниль. Высшая каста, творящая историю. А теперь понимаю, что мы просто элитные мясники при большой скотобойне.

Врач с нарастающим раздражением посмотрел на свой бокал. Внезапно всё это — роскошный колониальный особняк, безлимитный алкоголь, власть над жизнью и смертью местных аборигенов — показалось ему невероятно мелким. Игрушечным.

Он вспомнил стерильную чистоту своего зеленого кафельного бункера. Бесконечные ряды журналов учета. Методичное, до зевоты рутинное выжигание мозгов местным оппозиционерам ради того, чтобы начальство в далекой заснеженной столице поставило очередную галочку в секретном отчете.

— Мне стало скучно, Пол, — тихо, но с пугающей искренностью произнес Змиенко. — Ковыряться в сером веществе этих дикарей, настраивать изотопные матрицы, соблюдать субординацию… Всё это мышиная возня. Мы топчемся в песочнице, думая, что строим великие замки.

Мбаса медленно подался вперед. Исполинские руки легли на подлокотники, и гидравлика в груди зазвучала чуть быстрее, реагируя на изменение эмоционального фона собеседника.

— Тот, кто однажды попробовал кровь богов, больше не сможет пить воду из лужи, — пророкотал киборг. — Ты перерос свой зеленый кафель, доктор. Ты научился обманывать смерть, но остался заперт в клетке из инструкций и приказов. И эта клетка скоро начнет давить тебе на горло. Я знаю это чувство. Именно оно однажды заставило меня взять в руки автомат и пойти штурмовать президентский дворец.

Трикстер залпом допил ром, со стуком опустив хрустальный бокал на столик. Слова диктатора попали точно в цель, вскрыв нарывающую рану. Гениальный разум требовал совершенно иных масштабов. Ему было тесно в рамках советской науки, тесно в рамках земной физиологии и бесконечно тесно под тяжелым, немигающим взглядом бессмертного куратора в драповом пальто.

Ночь затягивала остров в свою душную, бархатную бездну. Вдалеке монотонно шумел прибой, перемалывая тысячелетние камни в мелкий песок. Хирург смотрел во тьму, и внутри него зрело холодное, расчетливое решение. Пора было ломать декорации этого затянувшегося спектакля. Даже если для этого придется выйти за рамки человеческого понимания.

Холодный, стерильный свет люминесцентных ламп безжалостно выхватывал каждую микроскопическую трещинку на зеленом советском кафеле. Лаборатория Двадцать восьмого отдела, надежно укрытая под многометровой толщей бетона, жила в своем собственном, искусственно замороженном времени. Монотонно гудел компрессор пузатого холодильника «ЗИЛ», а где-то в глубине изолированного комплекса мерно вращались тяжелые медицинские центрифуги, перегоняя зараженную плазму.

Змиенко сидел за массивным металлическим столом, закинув ноги в дорогих туфлях прямо на кипу проштампованных секретных отчетов. Врач лениво крутил в пальцах незажженную папиросу. Перед ним, в стеклянном боксе за толстым армированным стеклом, неподвижно лежал очередной «материал» — молодой повстанец с выжженными радиацией нейронными связями. Идеальная, послушная кукла из плоти, лишенная воли и памяти. Очередной триумф передовой науки, вызывающий теперь у своего создателя лишь глухую, липкую тоску.

Тяжелая гермодверь шлюза с привычным сытым шипением уползла в стену. На пороге возник Виктор Крид. Куратор, как всегда наглухо застегнутый на все пуговицы нелепого для экватора драпового пальто, шагнул в операционную, тяжело опираясь на серебряный набалдашник трости. Бессмертный принес с собой запах вековой пыли и ледяного спокойствия, мгновенно подавивший аромат тропической ночи, едва уловимо тянувшийся из вентиляции.

— Показатели усвоения изотопной матрицы упали на четыре процента, доктор, — сухой, лишенный интонаций голос начальника нарушил тишину пультовой. — Москва недовольна. Вы срываете график калибровки и тратите реактивы впустую.

Хирург даже не шелохнулся. Он лишь перевел равнодушный взгляд фиалковых глаз с биоманекена на древнее существо. Трикстер чиркнул спичкой, раскуривая папиросу, и нарочито медленно выпустил густое облако дыма прямо под красный запрещающий знак на стене.

— Напиши в Москву, Витя, что местный климат пагубно влияет на период полураспада энтузиазма, — лениво отозвался москвич, стряхивая пепел в пустую чашку Петри. — Знаешь… я сегодня смотрел на Мбасу, пил ром и много думал о нашей маленькой затянувшейся игре.

Виктор остановился напротив стола, сложив руки в черных перчатках на рукояти трости. Бледное, невыразительное лицо гостя оставалось непроницаемым, но в глубине выцветших глаз мелькнула легкая тень аналитического интереса.

— О какой именно из ваших многочисленных игр вы говорите? — уточнил бессмертный. — О той, где вы строите из себя милосердного бога перед дикарями, или о той, где пытаетесь подмешать мне в кофе синильную кислоту?

— О второй, разумеется, — Змий криво усмехнулся, нехотя убирая ноги со стола и подаваясь вперед. — Я сдаюсь, шеф. Официально складываю свое алхимическое оружие. Больше никаких сложных бинарных токсинов в вентиляции, никаких сюрпризов с оголенной высоковольтной проводкой и отчаянных попыток сбросить на тебя цистерну с жидким азотом.

Куратор слегка склонил голову набок, напоминая хищную, очень старую птицу, оценивающую странное поведение привычной жертвы.

— Вы разочаровываете меня, — ровно произнес начальник. — Неужели ваша хваленая столичная гениальность так быстро иссякла? Или дешевая французская пресса окончательно размягчила ваш рассудок?

— Хуже, — хирург брезгливо поморщился, словно случайно надкусил дольку гнилого лимона. — Мне стало дьявольски скучно. Твоя хваленая неуязвимость предсказуема до зевоты. Ты просто глотаешь мои яды и критикуешь их терпкое послевкусие. Ты отряхиваешься от направленных взрывов и жалуешься на испорченное сукно. В этом больше нет интриги, нет настоящего научного вызова. Пытаться убить вечность — это как играть в шахматы с глухой бетонной стеной. Глупо и утомительно. Я просто потерял азарт.

Слова прозвучали тихо, но предельно искренне. Врач действительно чувствовал себя выгоревшим дотла, застрявшим в бесконечной петле сурка среди зеленого кафеля и подопытных безымянных манекенов.

На несколько долгих секунд в лаборатории повисла звенящая, тяжелая тишина. Лишь мерно и натужно гудел бакинский кондиционер, перегоняя холодный воздух.

А затем произошло то, чего Альфонсо никак не ожидал даже в самых смелых фантазиях. Виктор Крид, всегда напоминавший ожившую гранитную статую, вдруг мелко задрожал. Плечи в черном драпе дернулись. Из груди бессмертного вырвался звук — странный, скрежещущий, похожий на треск рвущегося толстого металла. Звук нарастал, набирая первобытную силу, пока не превратился в жуткий, абсолютно нечеловеческий, каркающий смех.

Этот смех резал слух, как алмазный стеклорез по оконному стеклу. Он был насквозь пропитан тысячелетней пылью, засохшей кровью разрушенных античных империй и ледяным презрением ко всему живому. Куратор смеялся так, словно услышал лучшую шутку за последние пять веков, слегка запрокинув голову и обнажив идеальные, пугающе ровные белые зубы.