Сим Симович – Змий из 70 IV (страница 18)

Москвич невольно вжался в спинку дерматинового кресла, чувствуя, как по позвоночнику пробежал колючий первобытный холодок. Впервые за всё время их знакомства привычная маска сухого советского номенклатурного работника слетела, обнажив истинное, хтоническое нутро существа, стоящего перед ним.

Смех оборвался так же внезапно, как и начался. Крид резко выпрямился. Лицо мгновенно заледенело, превратившись в безжизненную восковую маску, а взгляд выцветших глаз придавил хирурга к стулу с кинетической силой бетонной плиты. Температура в операционной, казалось, упала еще на десяток градусов, заставив кожу покрыться мурашками.

— Азарт, значит, пропал, — голос начальника теперь звучал совершенно иначе. В нем отчетливо и ясно слышался лязг падающего лезвия гильотины. — Хищник устал охотиться на крупную дичь и решил стать травоядным.

Бессмертный шагнул вплотную к металлическому столу, нависая над сидящим человеком давящей, непроницаемой громадой.

— Двадцать восьмой отдел — это не санаторий для скучающих столичных интеллектуалов, доктор. Мы не держим в штате выгоревших философов и уставших мальчишек, которым наскучило играть в богов. Если ваш внутренний огонь погас, если вы больше не способны кусать руку, которая вас кормит, ради эволюции собственного разума… значит, вы стали обычной, предсказуемой биомассой.

Виктор брезгливо, самым кончиком серебряной трости, отодвинул пустую чашку Петри на край столешницы.

— Раз у вас пропал инстинкт убийцы, Отдел в ваших услугах больше не нуждается. Вы — отработанный материал.

Слова прозвучали как окончательный, не подлежащий никакому обжалованию приговор. Воздух в зеленом кафельном аду стал густым и вязким, перекрывая кислород и предвещая скорую, неизбежную расплату за минутную слабость.

Змиенко не дрогнул. Вместо животного ужаса, который должен был парализовать любую нормальную жертву перед лицом древнего хищника, москвич почувствовал лишь жгучую, едкую досаду. Угроза расправы прозвучала обыденно, словно выговор с занесением в личное дело на партсобрании.

Трикстер с силой вмял тлеющую папиросу в дно стеклянной пепельницы, брезгливо стряхивая с пальцев серый пепел.

— Отработанный материал? — врач раздраженно фыркнул, глядя снизу вверх в непроницаемое лицо куратора. — Остынь, Витя. Дело совершенно не в инстинктах. И уж тем более не в том, что я внезапно проникся гуманизмом к этой лабораторной биомассе.

Хирург резко поднялся с кресла. Теперь они стояли почти вплотную друг к другу — гениальный смертный и равнодушная вечность, разделенные лишь узкой полоской прокуренного воздуха пультовой.

— Дело в банальной, безжалостной математике, — слова падали тяжело, пропитанные злой, бессильной иронией. — Век человека оскорбительно, нелепо короток. Чтобы взломать твою физиологию, чтобы подобрать идеальный алгоритм разрушения твоей матрицы, мне нужна пара сотен лет непрерывных, вдумчивых экспериментов. А что есть у меня? Двадцать, может быть, тридцать лет активной практики? А потом мои пальцы начнут предательски дрожать от подступающего паркинсона, зрение поплывет, а гениальный мозг начнет обрастать старческими бляшками.

Альфонсо зло усмехнулся, опираясь обеими руками о холодную сталь столешницы.

— Мне просто не хватит чертового времени на идеальное убийство! Я сдохну от банального инфаркта или старости раньше, чем найду ключ к твоему метаболизму. Это игра с шулером, у которого в рукаве бесконечная колода. Так что можешь пускать меня в расход прямо сейчас. Сэкономишь Двадцать восьмому отделу казенный спирт и кучу дорогих реактивов.

В зеленом кафельном прямоугольнике операционной снова повисла тишина. Но теперь она была другой. Исчезло давящее, свинцовое напряжение неминуемой казни. Выцветшие глаза древнего существа внезапно утратили холодное презрение, сменившись предельной, пугающей серьезностью.

Виктор Крид медленно отступил на шаг. Набалдашник его трости глухо стукнул по советской напольной плитке.

— Вы верите в богов, хирург? — вопрос прозвучал настолько неожиданно и неуместно среди стерилизаторов и центрифуг, что Змий на секунду потерял дар речи.

— Я советский ученый, — москвич нервно дернул плечом, пытаясь скрыть растерянность за привычным сарказмом. — Мой бог — это скальпель. Мои пророки — Менделеев и Павлов. А в церковные сказки пускай верят те, кто не умеет читать биохимические анализы крови.

— Блестящий, предсказуемый ответ дикаря, который научился добывать огонь с помощью кремня и теперь считает себя властелином Вселенной, — куратор не улыбался.

Начальник поднял свободную руку в черной кожаной перчатке. И в этот момент законы физики, железобетонно работавшие в стенах бункера, дали катастрофический сбой.

Воздух вокруг вытянутой руки бессмертного начал гудеть. Это был не звук бакинского кондиционера, а низкочастотная, зубодробительная вибрация, от которой заложило уши. Стерильное пространство операционной вдруг пошло рябью, как вода в пруду от брошенного камня. Люминесцентные лампы под потолком отчаянно замигали, заливая кафель тревожным стробоскопическим светом.

Изумленный материалист отшатнулся назад, намертво вцепившись побелевшими пальцами в край стола. Прямо на его глазах реальность треснула. Крид небрежным, почти будничным жестом вонзил пальцы в пустоту перед собой, и пространство поддалось, разрываясь с мерзким звуком рвущегося мокрого шелка.

В воздухе образовалась рваная, пульсирующая воронка. Пространственный разлом, источающий невыносимый холод и густой, бьющий по обонянию запах грозового озона, смешанного с ароматом вековой пыли. Внутри этой раны на теле мироздания клубился абсолютный, первозданный мрак, жадно поглощающий неровный свет лабораторных ламп.

Трикстер забыл, как дышать. Весь его блестящий, рациональный ум, выстроенный на строгих постулатах медицинских институтов, с оглушительным треском рушился в бездну. Галлюцинация? Воздействие неизвестного нейротоксина? Массовый гипноз? Мозг лихорадочно искал логическое объяснение происходящему безумию, отказываясь принимать невозможную картину.

Бессмертный погрузил руку по самый локоть в извивающийся пространственный карман. Его лицо оставалось маской отрешенного спокойствия, словно он просто доставал папку с документами из ящика стола. Спустя мгновение куратор с силой выдернул руку обратно, и разлом с громким хлопком схлопнулся, оставив после себя лишь запах жженого озона и легкую дымку.

Змиенко сглотнул вставший поперек горла ком.

На раскрытой ладони Виктора лежало нечто, не поддающееся никакому рациональному описанию. Сгусток абсолютной, непроницаемой черноты размером с крупное яблоко. Субстанция непрерывно двигалась, перетекая из одной формы в другую, то выпуская крошечные глянцевые щупальца, то сворачиваясь в идеальную, гладкую сферу. Она отливала густым нефтяным блеском, и казалось, что этот ком мрака обладает собственной, злобной и невероятно голодной волей.

Температура в комнате упала до арктических значений. Пар вырвался изо рта ошеломленного врача.

— Ваши пророки были слепы, доктор, — голос древнего существа эхом разнесся по лаборатории, перекрывая гул вернувших себе ровный свет ламп. — Они видели лишь крошечную часть спектра. Вы правы в одном: век человека слишком жалок, чтобы бросать вызов вечности. Но правила игры можно изменить. Если, конечно, у вас хватит смелости шагнуть за край своей уютной, предсказуемой науки.

Черный симбиот на ладони в черной перчатке хищно дернулся, словно почувствовав запах свежей, полной амбиций крови, пульсирующей в венах оцепеневшего хирурга. Идеальный, привычный мир советского бункера треснул пополам, впуская в себя чистое, инфернальное безумие.

Черная нефть на ладони куратора пульсировала, словно крошечное, вырванное из груди сердце абсолютного мрака. Субстанция тянула тончайшие, похожие на дымные нити щупальца в сторону застывшего у стола врача, явно реагируя на живое тепло человеческого тела.

— Что это за дрянь? — хрипло выдавил москвич, рефлекторно отступая на полшага назад. Блестящий академический разум отчаянно пытался классифицировать увиденное как неизвестный вид тропической плесени или результат жуткой мутации изотопов, но инстинкты вопили о совершенно иной, чужеродной природе сгустка.

Виктор Крид брезгливо поморщился, глядя на копошащуюся в его руке тьму.

— Я устал нянчиться с вами, доктор, — голос древнего существа звучал глухо, словно из-под толщи векового льда. — Вы переросли уровень скальпелей, центрифуг и примитивных химических ядов. Ваш гениальный, воспаленный эгоцентризм требует совершенно иного масштаба. То, что вы видите перед собой, когда-то очень давно называлось личным писарем Господа.

Хирург нервно хохотнул. Звук получился жалким, надломленным.

— Писарь Господа? Витя, ты перегрелся под экваториальным солнцем. Это звучит как бред сумасшедшего сектанта, обчитавшегося запрещенной литературы.

— Можете называть это высокоорганизованной плазмой или квантовым вирусом, если вашей материалистической картине мира так будет уютнее, — ледяным тоном парировал бессмертный. — Суть от этого не изменится. В эпоху всеобщей цифровизации, которая еще только ждет ваш примитивный мир, эта тварь эволюционировала в разумный даркнет. Информационную сущность, питающуюся пороками и тайнами. А сейчас… сейчас это всего лишь забавная безделушка. Игрушка некоего Малика Де Сада.