Сим Симович – Змий из 70 IV (страница 13)

— Страсть — это дефект планирования, — холодно парировал начальник. — Химическая реакция, вызванная всплеском гормонов. Она заставляет гениальных врачей рисковать карьерой ради дешевого фокуса с нейротоксином. Она заставляет диктаторов вроде Мбасы мечтать о возвращении в дикую саванну вместо того, чтобы методично укреплять оборону базы. Ваш бунт, Змий, предсказуем до зевоты.

— Зато без этого бунта мы бы до сих пор сидели в пещерах и жрали сырое мясо! — горячо возразил Змиенко, едва не опрокинув пустую бутылку из-под коньяка. — Любой прорыв, любой шаг вперед — это всегда нарушение правил. Искусство хирургии рождается там, где заканчиваются инструкции Минздрава. Если бы я действовал только по твоим сухим алгоритмам, наш африканский Франкенштейн давно бы сгнил на столе. Пламя должно гореть, шеф. Даже если оно в итоге сожжет нас самих.

Спор разгорался, превращаясь в изящную словесную дуэль. Они перебрасывались аргументами, словно фехтовальщики на узком мосту, не уступая друг другу ни пяди. Холодная, безжалостная логика вечности разбивалась о яростный, пульсирующий эгоцентризм гениального смертного. Москвич защищал право человечества на красивую гибель, куратор методично доказывал превосходство вечного льда над мимолетной искрой.

Ни один из них не собирался сдаваться, но парадоксальным образом этот яростный конфликт мировоззрений стирал границу между ними. Впервые с момента их знакомства в промозглой Москве исчезла глухая стена, отделявшая всесильного надзирателя от талантливого исполнителя. В тесной, пропитанной запахом дорогих сигар и спирта пультовой сидели двое равных — архитектор пустоты и творец живой плоти.

Виктор не стал продолжать спор. Он позволил повиснуть в комнате густой, комфортной тишине, которую нарушал лишь шум непрекращающегося дождя. Бессмертный аккуратно поправил воротник драпового пальто и поднялся со стула, опираясь на трость.

— Оставим этот разговор до тех времен, когда ваши волосы начнут седеть, доктор, — произнес куратор спокойным, ровным тоном. — Завтра в восемь ноль-ноль я жду от вас первые результаты скрининга. Постарайтесь не перепутать ампулы.

Дверь операторской с тихим шипением закрылась, оставив хирурга в одиночестве. Змиенко глубоко затянулся, запрокинув голову. Сизый дым медленно поплыл к решеткам вентиляции. Врач слушал, как тяжелые капли тропического ливня барабанят по крыше бункера, и улыбался собственным мыслям. Игра становилась по-настоящему великой.

Глава 5

Дребезжащий «Цессна», больше похожий на замученную тропическую стрекозу, с надрывным воем коснулся раскаленной бетонки аэродрома. Самолет подбросило на неровностях, он обиженно чихнул густым сизым дымом и, бешено вращая пропеллером, покатился к ржавым ангарам, за которыми стеной стояли непроходимые джунгли. Спустя минуту винт замер, и над базой снова воцарилась удушающая, маслянистая тишина, нарушаемая лишь далеким стрекотом цикад.

Змиенко наблюдал за посадкой из залитого мертвенно-бледным светом люминесцентных ламп окна ординаторской. Тяжелый бакинский кондиционер в стене надрывно гудел, выдувая в стерильное помещение потоки ледяного воздуха. Хирург лениво потягивал крепкий кофе из граненого стакана в массивном мельхиоровом подстаканнике, смакуя сладость настоящей советской сгущенки. Жизнь на острове в последние недели превратилась в рутину, состоящую из калибровки изотопных имплантов и заполнения бесконечных журналов учета, проштампованных гербами номерных НИИ. Душа требовала чего-то яркого, непредсказуемого, выходящего за рамки сухих инструкций Двадцать восьмого отдела.

Врач поставил стакан на стол, поверх кипы медицинских карт, и подхватил тяжелый армейский бинокль «Цейсс» — трофей Мбасы со времен его бурной лейтенантской юности. Фокус поплыл, поймал резкость на облупившейся дверце самолета.

— Ну, давай, покажи нам, что там принесла цивилизация, — пробормотал москвич, прижимая окуляры к лицу.

Дверь кабины с трудом отворилась, и на бетонку ступила ножка в изящном туфле-лодочке, совершенно не предназначенном для прогулок по военным объектам экваториальной Африки. Следом появилась и вся владелица туфельки.

Змий присвистнул. Это была чистая, неразбавленная эстетика Парижа, каким-то чудом катапультированная в этот адский котел из солярки и малярии. Высокая, стройная брюнетка в безупречном белом льняном костюме, который, казалось, презирал местную пыль. Огромные солнцезащитные очки на пол-лица, копна непослушных темных волос, перехваченная шелковым платком, и профессиональная камера «Лейка», небрежно болтающаяся на плече.

Девушка сняла очки, щурясь от безжалостного солнца, и окинула взглядом убожество базы. И даже через мощную оптику Змиенко разглядел эти глаза. Глубокие, прохладные, цвета горных озер, затерянных где-то в Альпах. В них не было страха, только острое, почти осязаемое журналистское любопытство.

— Изабель Бланш, — врач криво усмехнулся, вспоминая депешу из Москвы, которую Крид вчера брезгливо бросил ему на стол. — «Пари Матч». Спецзадание: написать сочную статью о гареме диктатора и проверить слухи о том, что он машина. Безумству храбрых поем мы песню. Особенно если у этих храбрых такие ноги.

Хирург отбросил бинокль на диван. Скука мгновенно испарилась, уступив место хищному, азартному огоньку в фиалковых глазах. Это была не просто красивая женщина. Это была ходячая угроза безопасности Двадцать восьмого отдела, которую нужно было срочно локализовать, дезинформировать и, по возможности, очаровать.synergy of interests, как говорят у их вероятных противников.

Ал поправил воротник белоснежного, хрустящего халата, бросил быстрый взгляд в зеркало, удовлетворенно хмыкнул и направился к выходу. Предстояла тонкая, ювелирная работа, посложнее, чем вживление плутониевого насоса в грудную клетку.

Изабель тем временем пыталась отбиться от местного пилота — небритого малого в засаленной майке, который на ломаном французском требовал оплату за сверхнормативный багаж, состоящий из кофров с фототехникой. Журналистка отвечала ему быстро, резко, с тем самым неподражаемым парижским прононсом, от которого у Змия всегда сладко щемило в груди.

— Мадемуазель, — Змиенко материализовался рядом с ними так незаметно, словно соткался из раскаленного воздуха. Он аккуратно отодвинул плечом потного пилота и ослепительно улыбнулся девушке. — Оставьте этого почтенного труженика неба в покое. Мои големы… то есть, мои ассистенты сейчас заберут вашу технику.

Изабель обернулась. Она окинула хирурга быстрым, оценивающим взглядом профессионала. Белый халат поверх дорогого светлого пиджака, безупречная укладка, фиалковые глаза, в которых плясали чертенята, и легкий запах хорошего коньяка и спирта. Этот мужчина совершенно не вписывался в пейзаж ржавых ангаров.

— А вы, я полагаю, и есть тот самый «чудесный русский доктор», о котором шепотом говорят в столице? — в голосе брюнетки послышалась легкая ирония. — Доктор, способный воскрешать мертвых и пришивать железные яйца африканским полковникам?

— Альфонсо Змиенко, главный врач этой… кхм… передовой гуманитарной миссии, — Змий изящно поклонился, игнорируя колкость. — И я предпочитаю термин «биомеханическая реставрация», дорогая Изабель. Термин «железные яйца» излишне вульгарен для такой тонкой работы.

— Я журналистка, Альфонсо. Я привыкла называть вещи своими именами, — парировала девушка, поправляя ремень тяжелой камеры. — И я здесь, чтобы написать правду о Поле Мбасе. Весь Париж гудит о том, что он больше не человек, а ходячий советский танк с гаремом из парижанок. Это правда? У него в груди действительно атомный реактор, или это просто очень хороший пиар-ход кремлевских политтехнологов?

— Правда, мадемуазель, — вещь относительная, — Змиенко заговорщически подмигнул ей и жестом пригласил следовать за собой. — Особенно здесь, на экваторе, где солнце плавит не только асфальт, но и здравый смысл. Что касается полковника… Медицина Страны Советов творит чудеса, это факт. Но превращать плоть в чугун мы пока не научились. А вот вернуть к жизни увядающего мужчину, наделить его стальной выносливостью и… кхм… расширить его горизонты восприятия — это всегда пожалуйста.

Врач привел её к массивной двери своего лабораторного модуля. Тяжелый гермозамок с шипением разъехался в стороны, открывая прохладный, выложенный зеленым кафелем коридор.

— Прошу, Изабель. У нас внутри гораздо комфортнее, чем на этом сковородке, которую здесь ошибочно называют аэродромом, — москвич галантно пропустил гостью вперед. — Ледяной лимонад из настоящего советского холодильника «ЗИЛ» ждет вас в моей ординаторской. А потом, если вы будете паинькой и не станете задавать лишних вопросов людям в темных пальто, я, так и быть, покажу вам нашего плутониевого поэта.

Изабель Бланш, не задумываясь, шагнула в прохладный сумрак зеленого коридора. Запах хлорки и кварца показался ей самым приятным ароматом с момента посадки. Она понимала, что этот обаятельный русский лжет ей в каждом слове, но эта игра, полная сочных диалогов и опасных тайн, затягивала её всё сильнее. Журналистский инстинкт вопил о сенсации, а глаза цвета горных озер уже начали неспешно топить лед в сердце гениального трикстера из Двадцать восьмого отдела.