Сим Симович – Змий из 70 IV (страница 12)

— Скажи честно, шеф, — врач с наслаждением откинулся на спинку кресла, чувствуя, как дорогой алкоголь расслабляет натянутые струной нервы. — Что вообще способно тебя убить? Яд не берет, пули, как я понимаю, только портят сукно на твоих роскошных пальто. Если я в следующий раз засуну тебя в промышленную центрифугу или сброшу на голову сейф с документами — ты тоже просто отряхнешься и начнешь критиковать мою изобретательность?

Виктор аккуратно поставил пустой стакан на столешницу. В его выцветших, древних глазах не отражалось ни веселья, ни злости. Только бесконечная, тяжелая, как гранитная плита, усталость веков.

— Моя неуязвимость — это не магия, — ровно ответил куратор, переводя взгляд на перемигивающиеся датчики вентиляции. — Это просто иной уровень клеточной регенерации и совершенно другой метаболизм, выстроенный задолго до того, как ваши предки научились выплавлять железо из руды. Токсины распадаются в моей крови быстрее, чем достигают синапсов. Механические повреждения матрица восстанавливает за считанные минуты. Теоретически, полное разрушение на молекулярном уровне, например, в эпицентре ядерного взрыва, могло бы прервать этот бесконечный цикл.

Бессмертный сделал короткую паузу, бросив на собеседника холодный, проницательный взгляд.

— Но я настоятельно не рекомендую вам запрашивать у Москвы тактический боезаряд для проверки этой смелой гипотезы. Боюсь, смета на подобные эксперименты не будет одобрена бухгалтерией.

Змиенко искренне, во весь голос расхохотался. Звук его смеха, густой и живой, смешался с шумом дождя и мерным гудением бакинского кондиционера. Эта безумная, смертельно опасная игра в кошки-мышки с вечностью нравилась ему всё больше. Хирург потянулся за бутылкой и щедро плеснул в граненые стаканы еще по порции янтарного напитка. Сидя здесь, в окружении смертоносных реактивов и холодной хирургической стали, Альфонсо вдруг почувствовал странное, почти братское единение со своим пугающим начальником.

Дождь снаружи усилился, превратившись в сплошную ревущую стену воды. Тяжелые капли с глухим, ритмичным гулом молотили по скрытым под землей бетонным сводам бункера, создавая идеальный акустический фон. Внутри пультовой пахло дорогим выдержанным коньяком, терпким табаком и озоном от работающей аппаратуры.

Виктор медленно вращал граненый стакан, наблюдая, как янтарная жидкость оставляет маслянистые «ножки» на толстом стекле. Алкоголь не мог затуманить его разум — чудовищный метаболизм сжигал этанол быстрее, чем тот успевал добраться до рецепторов. Но сам ритуал, тепло напитка и замкнутое пространство операторской словно приоткрыли невидимую, наглухо запертую дверь в памяти бессмертного.

— Вы смотрите на полковника, доктор, и видите триумф своей хирургии, — голос куратора зазвучал тише обычного. В нем исчезли привычные металлические нотки, уступив место сухому, гипнотическому баритону рассказчика. — Вы подарили ему стальное сердце и иллюзию всемогущества. Мбаса думает, что теперь он обманул время. Что его империя, выстроенная на страхе и крови, будет стоять вечно.

Змиенко молча затянулся папиросой, не смея перебивать. Он физически чувствовал, как меняется атмосфера в комнате. Холодный, расчетливый функционер Двадцать восьмого отдела сейчас исчез, уступив место существу совершенно иного порядка.

— Две тысячи лет назад я стоял на выжженном холме под лучами такого же безжалостного солнца, — куратор поднял взгляд, но смотрел он не на москвича, а сквозь него, в бездну ушедших эпох. — Это был Карфаген. Величайший город, чьи полководцы тоже считали себя равными богам. Их амбиции сотрясали континенты. Они выстраивали неприступные стены, собирали армии наемников и верили, что золото и жестокость гарантируют им бессмертие.

Виктор сделал крошечный глоток коньяка, словно смачивая пересохшее от вековой пыли горло.

— А потом пришли легионы Сципиона. Я видел, как рушатся эти монументальные стены, казавшиеся незыблемыми. Шесть дней шла резня на узких улицах. Воздух был настолько густым от дыма горящих храмов и запаха горелой плоти, что дышать приходилось через влажную ткань. Великие вожди Карфагена, те самые, что еще вчера повелевали судьбами мира, бросались в огонь вместе со своими семьями, потому что их время вышло. Их боги оказались бессильны перед неумолимой, математической логикой чужой военной машины.

Альфонсо завороженно слушал, забыв стряхнуть пепел. Перед его глазами, прямо здесь, в зеленом кафельном прямоугольнике советской лаборатории, разворачивалась грандиозная и страшная картина древней катастрофы. Рассказчик не использовал ярких эпитетов, не пытался выдавить слезу. Он констатировал факты с пугающим равнодушием очевидца, для которого гибель цивилизации была лишь очередной строчкой в бесконечном блокноте наблюдений.

— Когда всё закончилось, — продолжил бессмертный, аккуратно поставив стакан на стол, — римляне распахали пепелище и щедро засеяли землю солью. Чтобы даже сорняки не посмели расти на месте чужих амбиций. Я шел по этим соляным бороздам и думал о том, как смешны и жалки человеческие страсти. Вы рвете друг другу глотки, строите бункеры, синтезируете яды и вживляете в грудь плутониевые насосы, пытаясь оставить после себя хоть что-то.

Взгляд древнего существа сфокусировался на лице хирурга. В этих глазах плескалась усталость сотен поколений.

— Но в конце концов, Змий, всё превращается в песок. Империи, диктаторы, гениальные врачи и их великие открытия. Любая власть — это просто замок на линии прибоя. Очередная волна времени слизнет его, не оставив даже воспоминаний. Мбаса — не первый вождь на моей памяти, поверивший в свою исключительность. И уж точно не последний. Его амбиции сгорят так же быстро, как сгорел Карфаген. Останется только сухая статистика. И мы с вами, фиксирующие эту статистику в журналах учета.

Москвич зябко передернул плечами. Несмотря на тепло коньяка и духоту тропической ночи, его пробрал первобытный, ледяной озноб. Слова куратора падали тяжело, как гранитные блоки, выстраивая вокруг сознания хирурга глухую, безнадежную стену. Одно дело — философствовать о бренности бытия за бутылкой портвейна на московской кухне. И совсем другое — слышать это от того, кто лично топтал соляные борозды на руинах величайших государств античности.

Врач залпом допил остатки алкоголя, со стуком опустив граненую стопку на пульт управления вентиляцией. Тот самый пульт, с которого он пятнадцать минут назад пытался оборвать эту бесконечную жизнь.

— И как ты с этим живешь? — тихо спросил Альфонсо, глядя на тлеющий огонек своей папиросы. — Если всё — тлен и песок, если любой триумф заканчивается солью на руинах… Зачем тогда вообще всё это? Зачем Двадцать восьмой отдел, зачем эти лаборатории, если финал всегда один и тот же?

Бессмертный чуть заметно улыбнулся. Это была не теплая человеческая улыбка, а скорее мышечная реакция, холодная и отстраненная. Он откинулся на спинку жесткого металлического стула, складывая руки на набалдашнике своей неизменной трости, и приготовился ответить. Дождь над Мадагаскаром продолжал выбивать свой вечный, монотонный ритм, смывая следы сегодняшнего дня в океан.

Виктор чуть заметно склонил голову набок, разглядывая собеседника так, словно перед ним находился редкий, но забавный биологический вид. Шум тропического ливня за толстыми стенами бункера сливался с ровным, басовитым гудением советского кондиционера, создавая иллюзию полной изоляции от остального мира.

— Вы мыслите категориями конечного результата, доктор, — голос куратора звучал ровно, как метроном. — Людям свойственно искать финальную точку. Триумф или крах. Но для тех, кто мыслит эпохами, важен лишь процесс упорядочивания хаоса. Империи рушатся не от недостатка страсти, а от ошибок в расчетах. Двадцать восьмой отдел не строит замки на песке. Мы извлекаем чистую формулу абсолютного порядка из крови, грязи и пепла человеческих амбиций. Мы наблюдаем, фиксируем и отсекаем лишнее. В этом и кроется высший смысл — стать скальпелем в руках математической неизбежности.

Москвич презрительно фыркнул и щелкнул зажигалкой, раскуривая новую папиросу. Алкоголь приятно грел кровь, снимая последние барьеры субординации.

— Тоска смертная, Витя, — хирург выпустил густое облако дыма прямо в стерильный воздух пультовой. — Ты измеряешь вселенную канцелярской линейкой. Твой идеальный порядок — это кладбище. Мертвая, неподвижная материя.

Врач подался вперед, опираясь локтями на пульт управления. В его фиалковых глазах плясали азартные искры.

— Жизнь — это и есть ошибка! Аномалия, сбой в вашей идеальной матрице. Карфаген сгорел не потому, что их математика дала трещину, а потому, что они умели ненавидеть, любить и желать большего. Мой сегодняшний яд в вентиляции — это не уравнение, это чистый, первобытный бунт против твоего всемогущества! Если забрать у человека право на эту глупость, на страсть, на желание шагнуть за край просто из чертова любопытства — останутся только послушные манекены. Вроде тех бедолаг, которым мы завтра начнем выжигать мозги.

Бессмертный медленно провел рукой в черной перчатке по серебряному набалдашнику трости. В его выцветших глазах мелькнуло нечто отдаленно напоминающее уважение.