Сим Симович – Актер из 69г (страница 62)

Она повисла на нем, обхватив ногами за талию, и закричала. Не визжала, а именно кричала — звонко, победно, на весь этаж:

— Мы студенты!!! Слышишь, Лоцман⁈ Мы щукинцы!!!

Юра подхватил ее, чтобы не упасть. Он уткнулся носом в ее волосы, пахнущие шампунем «Желтковый» и потом.

Он смеялся.

Впервые за все это время — с момента попадания, с момента осознания потери, с момента кризиса — он смеялся по-настоящему. Легко. Без задней мысли. Без груза прожитых лет.

— Слышу, Громова! — крикнул он ей в плечо. — Слышу! Мы их сделали!

Вокруг них прыгали другие счастливчики. Кто-то хлопал Юру по спине. Кто-то обнимал всех подряд. Это было братство. Братство выживших. Братство тех, кому открыли дверь в мечту.

— Пошли отсюда! — крикнула Света, спрыгивая на пол. — Пошли на воздух! Я сейчас лопну!

Они схватили свои сумки и, не сговариваясь, побежали к лестнице. Вниз, через ступеньку, на улицу, в июльскую Москву, которая теперь принадлежала им.

Вечер опустился на район Сокол мягким, сиреневым покрывалом.

Жара спала. У фонтана в сквере было свежо и людно. Гуляли мамы с колясками, пенсионеры стучали костяшками домино, влюбленные парочки занимали все свободные скамейки.

Юра и Света нашли место на бортике фонтана.

В руках у каждого было по стаканчику пломбира. Настоящего, за 19 копеек, с бумажной наклейкой сверху. Того самого пломбира, о котором в 2024 году слагали легенды, но вкус которого давно забыли.

Они сидели молча. Эйфория схлынула, уступив место блаженной, ватной усталости. Так чувствуют себя альпинисты, которые взобрались на Эверест, воткнули флаг и теперь просто сидят на вершине, глядя на облака внизу.

Света лизнула подтаявшее мороженое.

— Не верится, — сказала она тихо. — Юр, ущипни меня. Вдруг я сплю? Вдруг я сейчас проснусь, а мне снова в школу, на химию?

Юра протянул руку и легонько ущипнул ее за локоть.

— Ай! Больно же!

— Сама просила. Ты не спишь.

— Значит, правда… — она откинула голову назад, глядя в небо, где уже зажигались первые звезды. — Мы поступили. Щука. Вахтанговская школа. Боже мой… Мама, наверное, с ума сойдет от радости. А папа скажет: «Ну вот, теперь будешь дармоедкой».

Она засмеялась.

— А твои? Что твои скажут?

— Отец скажет: «Ну, раз взялся — тяни». А мама напечет пирогов. С капустой.

Юра смотрел на струи фонтана, подсвеченные фонарями.

Внутри него было тихо. Спокойно.

Тот внутренний конфликт, который разрывал его на части полтора месяца, вдруг утих. Словно две половины его души — взрослая и подростковая — подписали мирный договор.

Он больше не чувствовал себя чужаком.

Да, он помнил 2024 год. Помнил интернет, смартфоны, пробки, одиночество в бетонных человейниках. Помнил, как развалится эта страна. Помнил все.

Но сейчас, сидя на теплом камне фонтана, слизывая сладкий пломбир с деревянной палочки, он понял: это не важно.

Важно то, что здесь и сейчас. Этот сквер. Этот запах липы. Эта девочка рядом, которая положила голову ему на плечо.

Он поступил. Он доказал себе, что чего-то стоит. Не как «попаданец с читами», а как личность. Он прошел через ад сомнений и вышел с победой.

— Юр, — сонно пробормотала Света, устраиваясь поудобнее на его плече.

— М?

— А мы не станем зазнайками? Ну, знаешь… богемой? Будем ходить с задранными носами, пить коньяк и говорить о высоком?

— Не станем.

— Почему?

— Потому что мы — театр для крыс, — усмехнулся Юра. — Мы помним подвал. Мы помним, как боялись. Мы помним «глаза самоубийцы». Нас голыми руками не возьмешь.

Света хмыкнула.

— Это точно. Слушай…

— Что?

— А хороший был год. Ну, этот. Шестьдесят девятый.

Юра посмотрел на дату на газете, которую читал какой-то дедушка на соседней лавке. 11 июля 1969 года.

— Да, — сказал он серьезно. — Хороший год. Урожайный.

Он обнял Свету за плечи. Она была теплой, живой и настоящей.

Впереди была учеба. Этюды, зачеты, бессонные ночи, споры, влюбленности, разочарования. Впереди была целая жизнь — та самая, которой он так боялся и которую теперь жадно хотел прожить.

— Пошли домой, студентка, — сказал он. — Завтра нам нести документы. А потом… потом у нас каникулы. Целый август.

— На море бы… — мечтательно протянула Света.

— Может, и на море. Посмотрим.

Они встали. Выбросили пустые стаканчики в урну.

И пошли по аллее к дому, держась за руки. Две фигурки в сумерках огромного города.

ИНТЕРЛЮДИЯ. КОНСИЛИУМ

Кабинет ректора училища Бориса Евгеньевича Захавы к вечеру напоминал прокуренный штаб фронта после тяжелого боя.

Окна на Арбат были распахнуты, но это не спасало. Сизый дым от папирос «Казбек», сигарет «Прима» и трубки Катина-Ярцева висел под потолком плотным слоем. На длинном столе царил хаос: ведомости, личные дела, фотографии абитуриентов, недопитые стаканы с остывшим чаем и пепельницы, переполненные окурками.

Битва за курс 1969 года была окончена.

Захава сидел во главе стола, расслабив узел галстука. Он выглядел измотанным. Возраст брал свое, и каждый новый набор давался все тяжелее.

— Ну что, господа инквизиторы, — произнес он, потирая виски. — Можно выдыхать. Список утвержден.

Владимир Этуш, сидевший на подоконнике (любимая привычка — быть выше ситуации), щелчком выбросил окурок на улицу.

— Урожайный год, Борис Евгеньевич. Грех жаловаться.

— Урожайный-то урожайный… — Захава потянулся к графину с водой, но передумал. Достал из нижнего ящика стола пузатую бутылку армянского коньяка. — Только фрукты какие-то… с червоточиной пошли.

Он разлил коньяк по трем рюмкам. Третьим был Юрий Васильевич Катин-Ярцев, который аккуратно складывал папки в стопку, словно пытаясь навести порядок в хаосе человеческих судеб.

— Не с червоточиной, Боря, — мягко возразил Катин-Ярцев, принимая рюмку. — С сложностью. Время меняется. Оттепель кончилась, начались заморозки. Дети это чувствуют. Они уже не поют, как шестидесятники. Они думают.

— За ваше здоровье, — буркнул Захава и выпил залпом. Крякнул, занюхал корочкой лимона. — Думают они… Ладно. Давайте по персоналиям. Громова.

— Громова — это порох, — тут же отозвался Этуш, спрыгивая с подоконника. — Я давно таких не видел. Обычно девочки приходят играть принцесс или, на худой конец, Зою Космодемьянскую. А эта хочет играть всё. «Я жадная». Вы слышали? Это же музыка!

— Темперамент бешеный, — согласился ректор. — Но техника — ноль. Драмкружковская самодеятельность. Придется ломать.

— Ломать — не строить, — усмехнулся Этуш. — Сломаем. Зато энергия какая! Она же сегодня на коллоквиуме чуть стул не сгрызла, когда доказывала, что ей одной жизни мало. Нам такие нужны. Героиня с характером.