Сим Симович – Актер из 69г (страница 61)

— Вам шестнадцать лет, — продолжал Захава. — У вас вся жизнь впереди. Солнце, девушки, строительство БАМа. А вы смотрите на нас так, будто вчера похоронили всю семью. Вы что-то скрываете? У вас драма? Несчастная любовь? Болезнь?

Юра почувствовал, как по спине потек холодный пот. Они копали. Они хотели знать правду.

Но правду говорить было нельзя.

Он вспомнил совет Вершинина. «Легенда. Загадка — это манок».

Юра поднял глаза. Посмотрел прямо в лицо Захаве. И позволил себе чуть-чуть, самую малость, той самой «старости» во взгляде.

— Нет драмы, Борис Евгеньевич. И семья жива. Просто…

Он сделал паузу. Мастерскую, театральную паузу.

— Просто я запойный читатель. Я читаю с четырех лет. И у меня… дурное свойство. Проклятие, наверное.

— Какое же? — Этуш подался вперед.

— Я вживаюсь. Без остатка. Я прочитал Ремарка — и неделю ходил контуженный, слышал взрывы, боялся неба. Прочитал Достоевского — и мне казалось, что я Раскольников, что у меня руки в крови. Я иногда путаю, где я, а где книга. Книжная боль становится моей. Я не умею ставить фильтр.

Он говорил искренне. Ведь это была правда — только вместо книг была память о другой жизни. Но механизм тот же.

— Эмпатия? — спросил Катин-Ярцев мягко. — Гипертрофированная эмпатия?

— Наверное. Мне иногда страшно от этого. Я чувствую чужую боль как свою. Поэтому и Треплев мне понятен. И Блок. Я просто… пропускаю их через себя.

Захава молчал. Он сверлил Юру взглядом, пытаясь найти фальшь. Пытаясь понять: врет мальчишка или он действительно такой… тонкокожий?

— Это опасный дар, юноша, — произнес он наконец, медленно, весомо. — С такой кожей в театре можно сгореть за год. Вы понимаете? Мы здесь не жалеем. Мы бьем по больному. Выдержите? Или сломаетесь и уйдете в запой, как Треплев в петлю?

— Я не уйду, — твердо сказал Юра. — Я научусь управлять этим. Для этого я и пришел к вам. Чтобы научиться не сгорать, а светить.

Этуш усмехнулся.

— Красиво сказано. «Светить».

Он повернулся к ректору.

— Борис Евгеньевич, по-моему, случай ясен. Диагноз подтверждается, но прогноз благоприятный. Парень начитанный, глубокий. Нервный, конечно, но кто из нас здоров?

Захава барабанил пальцами по столу.

— Литература — отлично. История — хорошо. Политика — грамотно. Психофизика… сложная.

Он снова посмотрел на Юру.

— Идите, Лоцман. Идите и… лечите нервы. Вам они понадобятся.

— Это значит?.. — Юра не договорил.

— Это значит — идите. Ждите результатов.

Юра встал. Ноги слегка дрожали.

— Спасибо. До свидания.

Он развернулся и пошел к двери, чувствуя спиной тяжелый, задумчивый взгляд ректора. Он прошел по краю. Он не соврал, но и не открылся. Он защитил свою тайну.

Дверь за спиной закрылась с мягким, но окончательным щелчком.

Юра стоял в коридоре, прислонившись спиной к косяку. Ноги, которые в аудитории держали его крепко, как сваи, вдруг стали ватными. Сердце, отстучавшее бешеный ритм допроса, теперь пропускало удары, спотыкаясь от усталости.

Он выжил. Он прошел через мясорубку Захавы и не превратился в фарш.

К нему тут же метнулась Света. Она сидела на корточках у противоположной стены, грызла ноготь (дурная привычка, с которой боролась, но в моменты стресса сдавалась).

— Ну⁈ — она вцепилась в лацканы его пиджака. Глаза огромные, полные страха и надежды. — Что там? Тебя там полчаса не было! Я уже думала, они тебя едят!

Юра посмотрел на нее. Сфокусировал взгляд.

— Не съели, — сказал он хрипло. — Подавились.

— Что сказали?

— Захава сказал: «Идите, лечите нервы». И еще что-то про опасный дар.

— Лечите нервы? — Света на секунду зависла, переваривая. Потом ее лицо озарилось. — Это же хорошо! Это значит, они увидели! Если бы ты был пустым, они бы сказали «до свидания». А нервы — это наш профиль!

— Надеюсь.

Из кабинета вышла секретарь с пучком. В руках она держала папку.

Коридор замер. Сотня голов повернулась к ней, как подсолнухи к солнцу. Тишина стала звенящей.

Секретарь поправила очки. Окинула толпу строгим взглядом поверх стекол.

— Товарищи абитуриенты, — произнесла она казенным голосом. — Результаты коллоквиума будут вывешены завтра к обеду.

Разочарованный гул пронесся по коридору.

— Но! — секретарь подняла палец. — Следующие товарищи…

Она открыла папку.

— Громова. Лоцман. Белов. Симонова…

Она назвала еще фамилий десять.

— … Вам завтра приходить не надо.

Сердце Юры упало куда-то в пятки. «Не надо». Все? Конец? Вылет?

Света побелела.

— А… почему? — пискнула она.

Секретарь посмотрела на нее. Уголки ее губ, обычно опущенные в гримасе вечной занятости, вдруг дрогнули в едва заметной улыбке.

— Потому что вам нужно принести подлинники аттестатов и фотографии. В понедельник. В учебную часть. Для оформления приказа о зачислении.

Секунда тишины.

А потом коридор взорвался.

Кто-то завизжал. Кто-то (тот самый Белов) заорал басом «Да-а-а!». Кто-то заплакал.

Света стояла, открыв рот. Она смотрела на секретаря, потом на Юру. Потом снова на секретаря.

— Зачислении? — переспросила она шепотом. — Мы… поступили?

— Поздравляю, — кивнула женщина и скрылась в кабинете.

Света медленно повернулась к Юре.

В ее глазах плескалось такое чистое, такое абсолютное счастье, что Юру ослепило.

— Юрка… — выдохнула она.

И бросилась ему на шею.