Сим Симович – Актер из 69г (страница 59)

— Думаешь?

— Уверена. Они любят страдания. Хлебом не корми, дай в душу залезть.

Она помолчала.

— А я скажу, что хочу играть, потому что мне в одной жизни тесно. Что я жадная. Хочу быть и королевой, и нищенкой, и чайкой. Это ведь тоже правда?

— Самая настоящая.

Они подошли к ее дому. Старая сталинка дремала, укрывшись тенью деревьев. Окна темнели провалами, лишь кое-где горел свет.

У подъезда они остановились.

— Ну вот, — сказала Света. — Пришли.

— Пришли.

Она не убирала руку. Стояла близко, глядя ему в лицо. В свете фонаря ее глаза казались почти черными, бездонными.

— Страшно? — спросила она.

— Нет.

И Юра не соврал. Страха не было. Был азарт. Азарт игрока, который ставит все на зеро, зная, что шарик уже запущен.

— Мне тоже, — кивнула она. — Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что мы банда. Театр для крыс имени Лоцмана и Громовой. Мы их победим, Юрка. Просто потому, что нам нужнее.

Она поднялась на цыпочки и быстро, невесомо поцеловала его в щеку. Туда, где вчера горел след от пощечины.

— Спи крепко. Завтра мы будем не подсудимыми.

— А кем?

— Свидетелями, — повторила она его слова. — Свидетелями жизни.

Она разжала пальцы, улыбнулась и скрылась в темном провале подъезда.

Юра остался один.

Он постоял минуту, слушая стук ее каблучков по лестнице. Потом засунул руки в карманы и пошел к своему дому.

В кармане он нащупал огрызок яблока, который забыл выбросить. Он достал его и швырнул в урну. Попал.

— Три очка, — сказал он вслух.

Завтра пятница. Одиннадцатое июля. Коллоквиум.

Он готов. У него есть легенда, есть боль и есть партнер.

Чего еще желать человеку, застрявшему между временами?

Только удачи.

Глава 19

Пятница, одиннадцатое июля, пахла пылью, паркетной мастикой и животным страхом.

Коридор Щукинского училища напоминал полевой госпиталь перед наступлением. Вдоль стен, на банкетках, на подоконниках и просто на корточках сидели, стояли и мерили шагами пространство сотни абитуриентов. Гудело. Шелестели страницы учебников.

— … Девятнадцатый съезд партии постановил…

— … передвижники — это бунт против академизма…

— … Станиславский сказал: «Не верю!»…

Воздух был густым, спертым, несмотря на распахнутые окна. Здесь плавились мозги. Люди пытались за полчаса запихнуть в голову то, что нужно было учить годами. Историю КПСС мешали с биографией Островского, а принципы социалистического реализма — с датами жизни Чехова.

Юра и Света сидели на широком деревянном подоконнике в конце коридора, словно на острове посреди штормящего океана.

Они не читали. Учебники лежали рядом, закрытые и забытые.

Света, бледная, с покусанными губами, теребила пуговицу на своей клетчатой рубашке. Ее глаза бегали по лицам окружающих, выхватывая чужую панику и заражаясь ею.

— Юр, — шепнула она, не поворачивая головы. — А если спросят про «Могучую кучку»? Я фамилии путаю. Мусоргский там был?

— Был. И Римский-Корсаков. И Бородин.

— А Чайковский?

— Нет. Чайковский сам по себе.

— Черт. Я точно забуду. У меня в голове каша. Манная. С комками.

Юра накрыл ее ледяную ладонь своей рукой. Сжал крепко, до боли, но незаметно для окружающих.

— Выключи панику, Громова. Ты не на экзамене по истории. Ты на коллоквиуме.

— А разница?

— Разница огромная. Им плевать на даты. Им нужно знать, есть ли у тебя мозг. И сердце. Даты можно выучить. А личность не выучишь.

Он говорил спокойно, уверенно, транслируя эту уверенность ей через пальцы. Внутри у него самого натянулась звенящая струна, но внешне он был гранитом.

Дверь аудитории распахнулась. Оттуда вывалился парень — красный, потный, с безумными глазами.

— Ну⁈ — кинулась к нему толпа. — Что спрашивали⁈

— Про Карибский кризис! — выдохнул парень. — И про роль искусства в строительстве коммунизма! Звери! Захава валит!

Толпа охнула. Шелест страниц усилился втрое.

В дверях появилась секретарь — строгая дама с пучком на голове.

— Громова Светлана!

Света вздрогнула, словно ее ударили током. Вцепилась в руку Юры так, что ногти впились в кожу.

— Ой, мамочки…

— Смотри на меня, — Юра развернул ее к себе за плечи. — Ты — Чайка. Помнишь, что мы говорили? Тебе мало одной жизни. Ты жадная. Скажи им это. Будь честной.

Она кивнула. Глубоко вдохнула, словно перед прыжком в ледяную воду.

— Я жадная. Я Чайка. Я их порву.

Она отпустила его руку, поправила рубашку и пошла к двери. Походка у нее была деревянной, но спина — прямой.

Дверь за ней закрылась, отрезав Свету от мира живых.

Время в коридоре текло не по законам физики, а по законам пытки. Минуты растягивались в часы.

Юра сидел на подоконнике, глядя на тополиный пух, который залетал в окно и скапливался в углах, как серый снег.

Сорок минут.