Сим Симович – Актер из 69г (страница 58)

— Не плаваем, — отрезала Света. — Тонем. Но красиво. Садитесь, Марк Семенович. Смотрите.

В ее голосе прозвучали такие стальные нотки, что директор ДК поперхнулся воздухом и послушно опустился на стул.

Дима отошел к стене, скрестив руки на груди.

— Ну, валяйте. Удивите меня.

Юра и Света встали в центре комнаты.

Декораций не было. Только пыльный луч прожектора, бьющий в глаза, да обшарпанный пол. Но сейчас им не нужны были декорации. Пространство между ними натянулось, как струна.

Юра посмотрел на Свету.

Он видел не девочку-соседку. Он видел Нину Заречную, пришедшую из ночи, мокрую, уставшую, сломленную, но все еще живую. И он почувствовал себя Треплевым. Не капризным мальчиком, а мужчиной, который понимает: его время истекло.

— «Я одинок…» — начал он.

Голос прозвучал тихо, но в акустике подвала каждое слово падало весомо, как камень.

— «У меня нет ничьей любви. Мне холодно, как в подземелье, и, что бы я ни писал, все это сухо, черство, мрачно…»

Он говорил правду. Правду о своих трех днях в бункере. О своем страхе. О своей взрослой, беспросветной тоске. Он не играл. Он исповедовался.

Света шагнула к нему.

— «Зачем вы говорите, что целовали землю, по которой я ходила? Меня надо убить».

Она произнесла это без привычного надрыва, без истерики. Просто. Страшно. Как человек, который просит смерти как избавления.

Диалог потек. Тяжелый, вязкий, болезненный.

Они не кричали. Они шептали, но этот шепот был громче крика. Они касались друг друга — руками, взглядами, дыханием — и каждый раз это был разряд тока.

Юра чувствовал, как Света «держит» его. Она была тем самым якорем, о котором говорил Вершинин. Она не давала ему уйти в черную меланхолию, она тянула его к свету, заставляла реагировать, бороться.

— «Я — чайка… Нет, не то. Я — актриса. Ну да!»

В ее глазах стояли слезы. Настоящие.

— «Когда я думаю о своем призвании, то не боюсь жизни».

Юра смотрел на нее и верил. Она не боялась. И он, глядя на нее, переставал бояться.

Финал сцены повис в тишине.

Юра стоял, опустив руки. Света отвернулась, плечи ее дрожали.

Марк Семенович сидел, забыв закрыть рот. Очки сползли на самый кончик носа, готовые упасть.

Дима Воронов стоял у стены, и сигарета в его пальцах догорела до фильтра, обжигая кожу, но он этого не замечал.

Секунда. Две. Три.

Дима чертыхнулся, бросил окурок на пол и растер его подошвой.

— Ну… — сказал он хрипло. — Вы даете, бродяги.

Марк Семенович снял очки, протер глаза платком.

— Это было… — он шмыгнул носом. — Это было по-взрослому. Юра, Света… откуда? Вы же дети! Откуда вы знаете, как это — когда жизнь ломается?

— Приснилось, — ответил Юра, глядя на Свету.

Света повернулась. Лицо у нее было мокрое, но счастливое.

— Мы не дети, Марк Семенович. Мы абитуриенты. Это страшнее.

Дима подошел к ним. Посмотрел на Юру внимательно, как врач на пациента.

— Лоцман, — сказал он серьезно. — Если ты завтра на коллоквиуме выдашь вот это… вот этот взгляд, эту интонацию… Захава тебя либо возьмет без разговоров, либо вызовет санитаров. Одно из двух.

— Надеюсь на первое.

— Я тоже. Потому что для дурдома ты слишком талантлив. А для нормальной жизни — слишком больной.

Дима хлопнул его по плечу.

— Молодцы. Правда. Вы перестали играть в театр. Вы начали жить. А это самое сложное.

— Спасибо, Дим, — Света улыбнулась.

— Не за что. Идите домой. Спите. Завтра у вас бой. Не расплескайте это. Донесите до аудитории.

На улице уже стемнело. Москва зажгла фонари, и лужи на асфальте превратились в зеркала, отражающие желтый электрический свет.

Они шли к метро медленно, плечом к плечу. Адреналин, бушевавший в крови во время репетиции, схлынул, оставив приятную, звенящую усталость.

Юра чувствовал себя пустым, но это была хорошая пустота. Чистая. Готовая к наполнению.

— Юр, — тихо позвала Света.

— М?

— А Димка прав. Откуда это у нас? Мы ведь правда… сломали что-то внутри.

— Не сломали. Вскрыли.

— Как консервную банку? — она хихикнула.

— Вроде того. Как банку со сгущенкой. Теперь сладко, но края острые.

Они прошли мимо парка. Пахло липой и сырой землей.

Света вдруг взяла его за руку. Не так, как в кинотеатре — судорожно, от страха. И не так, как у подъезда — прощально. Она переплела свои пальцы с его пальцами спокойно и уверенно.

Жест партнера.

— Завтра они будут спрашивать, — сказала она задумчиво. — Про книги, про искусство… Про биографию.

— Пусть спрашивают.

— Юр, а если Захава спросит про твои глаза? Ну, про то, что Этуш говорил. «Глаза самоубийцы». Что ты скажешь?

Юра сжал ее руку чуть крепче.

— Скажу правду. Почти.

— Какую?

— Скажу, что у меня слишком хорошее воображение. Что я много читаю и иногда не могу отделить себя от героев. Что я боюсь смерти, поэтому много о ней думаю.

Света посмотрела на него сбоку.

— Это Вершинин тебе подсказал?

— Ага.

— Хитрый дед. Красиво звучит. Загадочно. Им понравится.