Сим Симович – Актер из 69г (страница 36)

Двор спал. Темные громады домов с редкими горящими окнами напоминали декорации к какой-то глобальной пьесе. Где-то там, в темноте, ходил Гена-дворник, или просто тень от дерева качалась на ветру.

Юра подошел к окну, прислонился лбом к стеклу.

В 2024 году в это время он бы сидел в баре или скроллил ленту, чувствуя пустоту и выгорание. Здесь, выжатый как лимон, он чувствовал себя наполненным до краев. Он строил себя заново. Кирпичик за кирпичиком.

— От топота копыт пыль по полю летит, — прошептал он скороговорку.

Четко. Звонко. Каждая буква на своем месте.

— Пыль по полю летит, — повторил он громче.

Он выключил лампу. Темнота мягко обняла комнату.

Завтра вторник. Библиотека. Вершинин. Репетиция. Бег.

Машина запущена. И остановить ее уже невозможно.

Глава 12

В четверг вечером квартира пахла не уютом, а тревогой и почему-то железом.

Юра сидел в своей комнате за столом, обложенный книгами. Перед ним лежал раскрытый томик Островского, но буквы плясали перед глазами, не желая складываться в реплики купцов-самодуров. Взгляд то и дело убегал к окну, за которым сгущались душные, предгрозовые сумерки. Воздух в Москве стоял плотный, неподвижный, как вата.

Хлопнула входная дверь.

Юра вздрогнул. Обычно отец возвращался с работы тихо, уставший после смены, шаркая ногами. Сегодня шаги были быстрыми, тяжелыми, решительными. Так ходит человек, который несет весть.

— Юрка! — голос отца прозвучал из прихожей громко, с непривычной, форсированной бодростью. — А ну, выходи! Разговор есть!

Юра закрыл книгу. Сердце почему-то ёкнуло и пропустило удар. Это была интуиция — та самая, взрослая, натренированная годами ожидания подвоха от судьбы.

Он вышел в коридор.

Павел Григорьевич стоял под вешалкой, даже не сняв кепку. Глаза его блестели, лицо раскраснелось. От него пахло проходной: мазутом, дешевым табаком и той специфической кисловатой пылью, которой пропитаны стены любого большого завода.

— Смотри, сын! — он хлопнул ладонью по тумбочке.

На полированной поверхности, рядом с телефоном, лежал серый картонный бланк.

— Что это? — спросил Юра, чувствуя, как внутри разливается холод.

— Путевка в жизнь! — отец снял кепку, бросил ее на полку. — Был у начальника цеха. У Иваныча. Еле уговорил, у них план горит, учеников брать не хотят, возни много. Но я надавил. Сказал: парень толковый, руки из плеч, мой сын.

Он шагнул к Юре, положил тяжелые руки ему на плечи.

— С понедельника выходишь. Учеником токаря во второй цех. К Петрову в бригаду. Он мужик строгий, но справедливый. Через полгода разряд получишь. Зарплата — восемьдесят рэ для начала, плюс прогрессивка. А там, глядишь, и на вечерний в МАИ направим.

Отец сиял. Он искренне верил, что принес сыну дар. Он решил проблему. Он обеспечил будущее. Он спас сына от химеры театра и дал ему в руки настоящий, весомый кусок хлеба.

Юра смотрел на серый бланк. «Направление в отдел кадров завода „Знамя Труда“…». Буквы были отпечатаны на плохой бумаге, смазались.

— Пап, — сказал он тихо. — Мы же договаривались.

Улыбка сползла с лица отца, как штукатурка со старой стены.

— О чем? — голос его сразу сел, стал глухим.

— О шансе. Ты обещал. У меня экзамены через неделю. Я готовлюсь. Я не могу на завод.

Отец отступил на шаг. Его руки упали. В глазах, только что сиявших гордостью, плеснулась такая боль и обида, что Юре стало физически стыдно. Словно он ударил ребенка, который принес ему свой лучший рисунок.

— Экзамены… — повторил отец. — Все играешься? Я думал, это так… блажь. Лето, каникулы. А ты уперся?

— Я не уперся. Я выбрал.

— Выбрал он! — голос отца начал наливаться металлом. — Сопляк! Что ты выбрать можешь? Ты жизни не видел! Ты пороха не нюхал! Я тебе судьбу устраиваю, я перед людьми унижаюсь, прошу, а он нос воротит? «Знамя Труда» ему не подходит? Интеллигенция!

— Паша, тише, соседи услышат! — из кухни выбежала мама, вытирая руки полотенцем. Она была бледной, глаза испуганные. — Ну что ты кричишь с порога? Давайте поужинаем, поговорим спокойно…

— Не о чем говорить! — отрезал отец. Он прошел на кухню, тяжело ступая, словно к ногам привязали гири. — Накрывай. Жрать хочу.

Ужин был похож на поминки.

На столе дымилась картошка с укропом, котлеты — любимые, домашние, — источали аромат чеснока и мяса. Но аппетита не было ни у кого. Вера сидела, вжав голову в плечи, и ковыряла вилкой в тарелке, боясь поднять глаза. Мама суетилась, подкладывала отцу хлеб, наливала чай, пытаясь заполнить звенящую, электрическую тишину мелкими заботами.

— Паш, возьми огурчик, свежие, малосольные…

— Спасибо, — буркнул отец, не глядя на нее.

Он ел механически. Жевал, глотал, не чувствуя вкуса. Челюсти его двигались с усилием, на скулах ходили желваки.

Юра сидел напротив. Он не притронулся к еде. Внутри у него все сжалось в тугой, горячий комок. Он понимал отца. Понимал его страх. Понимал, что тот желает ему добра. Но от этого было только больнее.

— Значит, так, — отец отложил вилку. Звук удара металла о фаянс прозвучал как выстрел. — Слушай меня, Юрий. И запоминай. Я отец. Я за тебя отвечаю. Пока ты в моем доме, ты будешь делать то, что я говорю.

Юра поднял глаза.

— Я не могу, пап. Это моя жизнь.

— Твоя жизнь⁈ — отец грохнул кулаком по столу. Чашка с чаем подпрыгнула, выплеснув бурую лужицу на клеенку. Вера пискнула и закрыла лицо руками. — Да что ты знаешь о жизни, щенок⁈ Ты знаешь, почем фунт лиха? Ты знаешь, как на карточки жить? Как в очередях стоять? Ты в театре своем в куклы играть хочешь, пока другие страну строят?

— Я не в куклы играю! — Юра тоже повысил голос, хотя обещал себе сдерживаться. — Искусство — это работа! Это труд! Почему ты считаешь, что только у станка — это работа?

— Потому что станок кормит! А твое искусство — это паразитизм! На шее у народа сидеть и рожи корчить! Паяц! Клоун!

Слова били наотмашь. Обидные, несправедливые, злые слова человека, который не умеет выразить свой страх иначе как через агрессию.

— Я не клоун, — сказал Юра тихо, но твердо. В нем проснулся тот, взрослый, тридцатилетний. Который знал цену себе и своему выбору. — И я не буду токарем. Прости. Я уважаю твой труд, пап. Но это не мой путь.

— Не твой путь… — отец встал. Он был страшен в своем гневе. Огромный, нависший над столом, с побелевшими губами. — Ну тогда и хлеб этот — не твой. Жри свои стишки! Сыт будешь!

Он развернулся и вышел из кухни. Хлопнула дверь спальни.

В наступившей тишине было слышно только, как всхлипывает Вера.

Мама сидела, закрыв лицо руками. Ее плечи мелко тряслись.

— Мам… — Юра потянулся к ней.

— Иди, Юра, — сказала она глухо, не отнимая рук от лица. — Иди. Дай ему остыть. Он… он не со зла. Он просто боится за тебя.

Юра встал.

Ему вдруг стало нечем дышать. Стены кухни, оклеенные веселыми обоями в цветочек, начали давить, сжиматься. Воздух стал вязким, как кисель.

— Спасибо за ужин, мам.

Он вышел в прихожую. Обулся. Кеды налезли с трудом — руки дрожали. Схватил куртку — на улице, несмотря на духоту, могло быть свежо, или дождь пойдет.

Щелкнул замок.

Он вывалился на лестничную клетку, как из горящего танка.

Москва встретила его лиловыми сумерками и запахом надвигающейся грозы.

Юра шел быстро, почти бежал, не разбирая дороги. Мимо знакомых лавочек, мимо песочницы, мимо гаражей, где отец проводил выходные. Ему нужно было движение. Нужно было сжечь адреналин, который кипел в крови.

Он был зол.