Сим Симович – Актер из 69г (страница 38)
— Я ведь почему орал, Юрка… — начал он глухо, глядя на свои руки. — Я ведь не потому, что мне завод этот нужен. Или план. Плевать мне на план. Я за тебя боюсь.
Он поднял глаза на сына. В темноте они блестели влажно и тревожно.
— Время сейчас… хитрое. Вроде тихо все, сыто. Магазины работают, кино крутят. А нутро у времени гнилое. Я это чую. Шкурой чую. Люди другими становятся. Мягкими. Принципов нет. Сегодня он друг, а завтра за карьеру продаст. А театр твой… это же змеиное гнездо. Там зависть. Там интриги. Там слабых едят.
Юра молчал. Он знал, насколько отец прав. Прав даже больше, чем думает. Он помнил девяностые. Помнил, как ломались судьбы, как народные артисты торговали сигаретами в переходах, как спивались гении.
— Я думал: дам тебе ремесло, — продолжал отец. — Токарь — он везде нужен. Хоть при коммунизме, хоть при царе горохе. Железо точить — это честно. Сделал деталь — получил рубль. Никому кланяться не надо. А ты… ты в пекло лезешь. Без бронежилета.
— Пап, — Юра подался вперед. — Я знаю. Я не маленький. Я понимаю, что там не рай. Что там зубами грызть надо. Но… если я не попробую, я себе этого не прощу. Я буду всю жизнь на заводе стоять и думать: а что, если бы? И возненавижу я этот завод. И тебя. За то, что не пустил.
Отец вздрогнул. Слово «возненавижу» ударило его.
— Не хочу я, чтобы ты меня ненавидел, — сказал он тихо. — Хватит с меня и того, что я сам себя иногда ненавижу. За то, что мало дал вам. Что квартиру эту государственную ждали десять лет. Что машину только к сорока купил, и ту подержанную. Хочется ведь, чтобы у детей лучше было. Легче.
— А мне не надо легче, пап. Мне надо мое.
Они помолчали. Тишина была плотной, густой, как дым «Беломора».
Отец потянулся за новой папиросой, но потом отдернул руку.
— Ладно, — выдохнул он. Тяжело, со свистом, словно выпуская воздух из пробитого колеса. — Упрямый ты. В деда пошел. Тот тоже, бывало, упрется рогом — трактором не сдвинешь.
Он посмотрел на Юру в упор.
— Договор такой. Я тебе не мешаю. Иди на свои экзамены. Поступай. Но если провалишься… или если вылетишь после первой сессии…
— То иду на завод. Сам. Без разговоров. К Петрову в бригаду.
— И в армию пойдешь, если призовут. Бегать не будешь.
— Не буду.
Отец кивнул. Медленно, весомо. Словно подписывал мирный договор после тяжелой, кровопролитной войны.
— Добро. Руки у тебя есть. Голова на месте. Может, и выплывешь. А если нет — завод никуда не денется. Он, брат, вечный.
Отец встал. Потянулся, хрустнув суставами. Огромная тень метнулась по стене, накрыв собой полкухни.
— Иди спать, артист. Завтра вставать рано. Тебе — репетировать, мне — страну кормить.
Он подошел к Юре, и на секунду его рука зависла над плечом сына. Юра замер, ожидая удара или объятия. Но отец просто коротко, сильно сжал его плечо — жест скупой, мужской, означающий больше, чем любые слова любви.
— И мать пожалей. Не доводи ее больше. Она у нас одна.
— Хорошо, пап. Спокойной ночи.
— Спокойной.
Юра вышел из кухни.
В своей комнате он упал на кровать, даже не раздеваясь. Сил не было. Эмоциональная пружина, сжатая до предела за этот вечер, наконец лопнула, оставив после себя опустошение.
Он лежал в темноте и слушал дождь за окном.
Конфликт не исчез. Пропасть между поколениями никуда не делась. Отец никогда до конца не поймет его тягу к театру, а он никогда не сможет стать тем простым, понятным «инженером с верным куском хлеба», которого хотел видеть в нем отец.
Но сегодня они построили мост. Хлипкий, шаткий, но мост. Они договорились уважать выбор друг друга.
Юра закрыл глаза.
Перед внутренним взором стояло лицо отца — освещенное красным огоньком папиросы, усталое, изрезанное морщинами. Лицо человека, который любит так сильно, что готов отпустить.
«Я не подведу тебя, батя, — подумал Юра, проваливаясь в сон. — Я стану таким мастером, что ты будешь мной гордиться. Даже если я буду просто стоять на сцене и молчать».
Дождь за окном убаюкивал, смывая следы тяжелого дня, смывая обиды, смывая страх. Завтра будет новый день. И новая битва. Но теперь он знал: у него есть тыл. Крепкий, надежный, пахнущий мазутом и «Беломором» тыл.
Глава 13
Суббота, двадцать восьмое июня, выдалась на редкость свежей. Ночная гроза, та самая, под которую Юра возвращался домой после ссоры с отцом, сбила пыль с московских тополей и наполнила дворы запахом мокрой коры и озона.
В семь утра двор на Соколе был пуст. Стол для домино, отполированный локтями местных пенсионеров до зеркального блеска, сиротливо мок под раскидистым кленом. Качели, на которых обычно висели гроздьями дети, замерли. Даже вездесущие голуби еще не начали свой утренний рейд по помойкам, а сидели на карнизах, нахохлившись, как серые горгульи.
Юра сидел на спинке скамейки, поставив ноги в «Ботасах» на сиденье (привычка из двадцать первого века, с которой он безуспешно боролся). В руках у него была тонкая книжка в серой обложке — Иван Андреевич Крылов. Басни.
Он готовился.
Первый тур, тот самый «штурм Измаила», когда он взял комиссию нахрапом, остался позади. Впереди маячил второй тур. И Юра, как опытный стратег (или как человек, считающий себя таковым), решил не менять победную тактику.
— «У сильного всегда бессильный виноват…» — произнес он вслух, обращаясь к пустой песочнице.
Голос звучал низко, с металлической хрипотцой. Он снова включил того самого «следователя НКВД». Холодного, циничного бюрократа, который подписывает приговор, не отрываясь от обеда.
— «Тому в Истории мы тьму примеров слышим…»
Ему нравилось, как это звучит. Весомо. Страшно. В этом была правда жизни, которую он, человек из будущего, знал лучше всех этих наивных советских граждан. Он знал, что справедливости нет. Что закон — это дышло. Что Волк всегда съест Ягненка, какими бы правами тот ни прикрывался.
Он повторил басню три раза. С каждым разом он добавлял все больше металла, все больше презрения в голос. Он оттачивал интонации, фиксировал жесты. Здесь — пауза. Здесь — тяжелый взгляд исподлобья. Здесь — сжать кулак.
Ему казалось, что он строит несокрушимую крепость.
— Мертвечина, — раздался голос за спиной.
Юра вздрогнул, чуть не выронив книгу. Обернулся.
У подъезда стоял Дима Воронов. Студент ГИТИСа, местный гуру и старший товарищ по драмкружку. Он выглядел как поэт-декадент, случайно забревший в спальный район: длинные волосы, черный растянутый свитер (и это летом!), в зубах — неизменная сигарета «Родопи».
— Привет, Дим. Ты чего так подкрадываешься?
— Я не подкрадываюсь, я иду в булочную за кефиром. Лечу похмелье духа, — Дима подошел ближе, сел на скамейку (нормально, не на спинку). — Слышал, как ты читаешь.
— И как? — Юра спрыгнул со спинки, ожидая похвалы. Все-таки он прошел первый тур с этим номером.
Дима выпустил струю дыма в небо. Посмотрел на Юру своими черными, глубоко посаженными глазами, в которых плескалась вековая печаль еврейского народа и усталость второкурсника театрального вуза.
— Плохо, Юра. Очень плохо.
— Почему? — Юра набычился. — Комиссии понравилось. Захава молчал. Этуш очки снял.
— Это было в прошлый раз, — спокойно парировал Дима. — В прошлый раз это было живое. Ты был на нерве, ты их ненавидел, ты боялся. Это рождалось здесь и сейчас. А сейчас ты что делаешь? Ты консервируешь.
— В смысле?
— Ты запомнил, где у тебя получилось удачно, и теперь пытаешься это повторить. Ты фиксируешь результат. «Ага, здесь я рыкнул — сработало. Значит, надо рыкнуть еще раз». Это смерть, Юра. Это штамп.
Дима щелчком отбросил окурок в урну. Попал.
— Самое страшное в профессии — это стать копией самого себя. Ты сейчас звучал не как живой человек, а как заезженная пластинка. С пафосом. С жирным таким, театральным нажимом. «Смотрите, какой я злой дядя». Не верю.
Юра молчал. Внутри закипала обида. Взрослое эго, которое и так страдало от нахождения в теле подростка, взбунтовалось. «Да что ты понимаешь, студент? Я жизнь прожил! Я знаю, как работает система!»
— А как надо? — спросил он сухо. — Каждый раз по-новому? Текст-то один.
— Текст один. А ты — разный. Сегодня солнце светит — Ягненок один. Завтра дождь — другой. Ты не интонации учи, Юра. Ты суть ищи. Ты сейчас Волка играешь, как будто ты уже знаешь, что съешь его. А ты не знаешь! Ты голодный! У тебя живот сводит! А ты стоишь, как сытый барин, и мораль читаешь.
Дима встал, поправил свитер.
— Ладно, не дуйся. Я тебе добра желаю. Если ты с этим «следователем» на второй тур придешь — тебя срежут. Второй раз шутка не смешная. Им глубина нужна, а не маска. Подумай об этом.