Сим Симович – Актер из 69г (страница 39)

Он похлопал Юру по плечу и побрел в сторону булочной, шаркая стоптанными ботинками.

Юра остался один.

Слова Димы засели в голове как заноза. «Мертвечина». «Штамп».

Он посмотрел на книгу Крылова. Серый томик казался теперь не оружием победы, а кирпичом, который тянул его на дно.

К двум часам дня, когда Юра добрался до Староконюшенного переулка, жара снова взяла свое. Утренняя свежесть испарилась, уступив место душному, пыльному мареву. Асфальт плавился, тополя стояли недвижно, как часовые в карауле.

Квартира Вершинина встретила его привычным полумраком и запахом старой бумаги.

Константин Борисович был не в духе. Он сидел в своем вольтеровском кресле, обмахиваясь веером, сделанным из газеты «Правда», и напоминал старого, уставшего льва.

— Опоздал на две минуты, — буркнул он вместо приветствия. — Точность — вежливость королей и обязанность актеров.

— Трамвай встал, Константин Борисович. Авария на линии.

— Оправдания — удел слабых. Мог бы и пешком добежать. Ладно, не стой столбом. Что принес?

— Басню. Ту же. «Волк и Ягненок».

Вершинин поднял бровь. Кустистую, седую бровь, которая жила своей отдельной жизнью.

— Опять? Решил заездить классика до дыр? Ну-ну. Показывай. Удиви меня.

Юра вышел на середину комнаты. «Лобное место», как он его про себя называл.

Он помнил слова Димы. «Не играй результат». Но как не играть, если тело уже запомнило? Если мышцы лица сами складывались в ту самую, удачную гримасу?

Он набрал воздуха. Попытался сбросить «маску следователя». Попытался почувствовать голод, как советовал Дима.

— «У сильного всегда бессильный виноват…»

Нет. Не то. Голос предательски соскользнул в привычную колею. Он снова начал «давить». Снова включил низы. Снова начал чеканить слова, как монеты.

Он читал и чувствовал: не летит. Тяжело идет. Как телега по грязи.

Вершинин слушал молча. Он даже перестал обмахиваться газетой. Просто смотрел на Юру своими выцветшими, водянистыми глазами, и в этом взгляде читалась смертельная скука.

— «…Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать», — закончил Юра и замолчал, ожидая вердикта.

Пауза затянулась. Слышно было, как тикают ходики на стене и жужжит муха, бьющаяся о стекло.

— Все? — спросил наконец Вершинин.

— Все.

— Садись. Два.

Юра почувствовал, как кровь приливает к щекам.

— Почему два? Я же…

— Что ты же? — Вершинин отшвырнул газету. — Ты мне показал плохую пародию на самого себя недельной давности. Юра, это пошлость.

— Но на первом туре…

— Забудь про первый тур! — рявкнул старик так, что хрусталь в серванте звякнул. — Первый тур — это смотрины. Там смотрят на фактуру, на голос, на наглость. Ты был наглым — тебя взяли. На втором туре смотрят в душу. А там у тебя — пустота. Ты мне картонку подсунул. Раскрашенную, яркую, но картонку.

Вершинин встал, прошелся по комнате, опираясь на трость.

— Ты Волка играешь. Палача. Это легко. Зло играть приятно, оно эффектное. А ты мне Ягненка сыграй.

— Ягненка? — Юра скривился. — Жертву? Блеять жалобно? «М-м-м, не ешь меня, дяденька»?

— Вот! — Вершинин ткнул в него тростью. — Слышишь, сколько презрения? Ты презираешь свою роль. Ты считаешь Ягненка слабаком. А актер должен быть адвокатом своей роли. Даже если играет Гитлера. Или Чикатило. Или Ягненка.

— А что там защищать? — фыркнул Юра. — Он терпила. Пошел пить, нарвался на гопника, позволил себя съесть. Слабый.

— Слабый, говоришь? — Вершинин прищурился. — А ты представь. Жара. Тридцать градусов. Как сейчас. Ручей пересох. Ты идешь по лесу уже три дня. У тебя язык к небу прилип. У тебя в глазах круги плавают. Ты знаешь, что у ручья могут быть волки. Знаешь! Но ты идешь. Потому что если не попьешь — сдохнешь. Это не слабость, Юра. Это мужество отчаяния.

Старик подошел к нему вплотную. От него пахло старым табаком и лекарствами.

— Сыграй мне жажду. Не «хочу пить», а «умру, если не попью». Сыграй мне человека, который знает, что этот глоток может быть последним. Но он ему нужен больше жизни.

Юра молчал.

Задача перевернулась с ног на голову. Вместо привычной роли сильного, циничного хозяина жизни ему предлагали влезть в шкуру существа, которое стоит на краю гибели. Существа зависимого. Уязвимого.

Ему, режиссеру из 2024 года, привыкшему контролировать процесс, это было физически неприятно. Он не хотел быть уязвимым. Он построил броню из цинизма именно для того, чтобы никто не мог его съесть.

— Я не могу, — сказал он тихо.

— Не можешь или не хочешь?

— Не хочу. Мне это… противно. Я не люблю слабых.

— А ты себя вспомни, — голос Вершинина стал вкрадчивым, тихим. — Вспомни, когда ты был слабым. Когда тебя били. Когда тебя бросали. Когда ты стоял перед закрытой дверью и скулил. Было такое?

Юра закрыл глаза.

Было.

Развод. Год назад. Пустая квартира. Вещи жены в коробках. И тишина, от которой хотелось лезть на стену. Он тогда не был сильным. Он сидел на полу и выл, зажимая рот рукой, чтобы соседи не вызвали ментов. Он был Ягненком, которого сожрала жизнь.

Или тот момент, когда он очнулся здесь, в шестьдесят девятом. В чужом теле. В чужом времени. Без права голоса. Без права вернуться. Разве это не тотальная беспомощность? Разве он здесь не жертва обстоятельств?

— Было, — выдохнул он.

— Вот оттуда и доставай. Из этого шрама. Не из головы, Юра. Из кишок доставай.

Вершинин отошел к окну. Встал спиной к нему.

— Давай. Ягненка. С самого начала.

Юра стоял посреди комнаты. Ему было страшно. Снять броню — это страшно. Это значит обнажить нерв.

Он представил жару. Не московскую, а ту, внутреннюю. Пустыню. Когда ты идешь по выжженной земле, и впереди только миражи. И ты знаешь, что там, у воды, сидит Смерть. Но ты идешь. Потому что жажда жизни сильнее страха смерти.

Он опустил плечи. Руки повисли плетьми. Голова чуть наклонилась — не от унижения, а от усталости.

— «Ягненок… — начал он. Голос дрогнул. Не специально. По-настоящему. — В жаркий день… зашел к ручью напиться…»

Это был не голос подростка. Это был голос человека, который прошел через ад и просто хочет глоток воды.

— «И надобно ж беде случиться…»

Он говорил тихо. Без пафоса. Без театральных пауз. Он просто рассказывал историю своей фатальной невезучести.

— «Что около тех мест голодный рыскал Волк…»

Он увидел этого Волка. Не как врага. А как неизбежность. Как рак у сестры. Как развод. Как смерть. Волк просто был. И Ягненок это принял.

— «Ягненка видит он, на добычу стремится…»

Юра поднял глаза на Вершинина. Старик не оборачивался. Но его спина напряглась.

Юра продолжал. Теперь он говорил и за Волка тоже, но Волк изменился. Он перестал быть «следователем». Он стал стихией. Равнодушной, холодной силой, которая убивает не потому, что злая, а потому что таков закон природы.