Сим Симович – Актер из 69г (страница 41)

Она пахла рекой, дешевой пудрой и девичьим теплом. Его сердце, старое, изношенное сердце тридцатилетнего циника, вдруг забилось часто-часто, как у мальчишки.

— Спасибо, — пробурчала она ему в рубашку. — Ты… ты как будто ключ к замку подбираешь. Как ты это делаешь?

— Я просто знаю, что ты чувствуешь, — ответил он, гладя ее по волосам. — Мы с тобой одной крови, Света. Мы оба — Ягнята, которые хотят стать Волками. Но пока мы Ягнята, мы должны держаться вместе.

Они стояли так минуту. Мимо проплывал прогулочный катер, играла музыка — «Лада» в исполнении Мулермана.

Потом Света отстранилась. Смущенно поправила волосы.

— Пошли домой? А то поздно уже. Мама заругает.

— Пошли.

Они шли к метро, не держась за руки, но чувствуя плечо друг друга. Между ними возникла та особая связь, которая крепче влюбленности — связь соучастников. Партнеров по преступлению, имя которому — искусство.

Подъезд встретил Юру привычным запахом кошачьей безнадежности и тусклым светом лампочки Ильича.

Он поднялся на площадку первого этажа, к ряду синих почтовых ящиков.

Рука привычно потянулась к ячейке с номером «34». Замок на ящике был сломан еще при Хрущеве, дверца висела на одной петле.

Внутри что-то белело.

Юра достал бумажку.

Это была не газета «Правда» и не квитанция за свет. Это была открытка. Простая почтовая карточка из плотного, шершавого картона, без картинки. На одной стороне — штемпель почты и адрес, написанный от руки каллиграфическим почерком. На другой — машинописный текст.

«Тов. Лоцман Ю. П.»

Сердце пропустило удар.

«Уведомляем Вас, что по результатам отборочных прослушиваний Вы допущены ко Второму туру вступительных экзаменов в Театральное училище им. Б. В. Щукина».

Буквы прыгали перед глазами.

«Экзамен состоится 5 июля 1969 года в 10:00. При себе иметь паспорт и сменную обувь».

Пятое июля. Через неделю.

Юра прислонился спиной к холодным перилам.

Вот оно. Официальное подтверждение. Он не просто мальчик с улицы, который случайно зашел прочитать стишок. Он в обойме. Он прошел сито, через которое отсеяли сотни людей.

— Ну что ж, Юрий Павлович, — прошептал он. — Ставки сделаны.

Он спрятал открытку в карман джинсов (бережно, как икону) и побежал вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Дома работал телевизор.

В комнате родителей голубой экран «Рекорда» освещал полумрак. Шла программа «Время» — диктор с железобетонным лицом рассказывал об успехах уборочной кампании на Кубани и о происках американского империализма.

Отец сидел в кресле, вытянув ноги в полосатых носках на пуфик. Он был в майке и очках, читал газету, лишь краем уха слушая новости.

— Привет, пап, — Юра вошел в комнату.

— А, явился, — отец опустил газету поверх очков. — Где был? Опять репетировал?

— Репетировал.

Юра подошел к нему и положил открытку на газету, прямо на фотографию передовика производства.

— Что это? — отец взял карточку. Прищурился.

Прочитал.

Юра ждал. Он помнил их договор. Отец обещал не мешать, но обещание — это одно, а реакция — другое.

Павел Григорьевич хмыкнул. Покрутил открытку в руках, словно проверяя ее на подлинность.

— Пятого, значит… — протянул он задумчиво. — Суббота. У меня выходной как раз.

Он поднял глаза на сына. В них не было злости. Была усталость и какая-то новая, настороженная серьезность.

— Ну что ж… Допущен так допущен. Бумага казенная, печать круглая. Все по форме.

Он вернул открытку Юре.

— Готовься. Раз уж взялся за гуж…

— Не говори, что не дюж, — закончил за него Юра.

— Именно. — Отец снял очки, потер переносицу. — Мать обрадуется. Она верит. А я… я посмотрю. Второй тур — это тебе не хухры-мухры. Там, говорят, еще жестче режут.

— Режут, пап. Но я постараюсь, чтобы нож сломался.

Отец усмехнулся. Уголком рта.

— Зубастый стал. Это хорошо. Зубы тебе там понадобятся. Иди ужинай, котлеты на плите.

Юра кивнул и вышел из комнаты.

В своей спальне он подошел к настенному календарю с видами Крыма. Взял красный карандаш.

Пятое июля.

Он обвел эту дату жирным кружком. Нажал так сильно, что грифель сломался.

Круг замкнулся. Через неделю он снова выйдет на лобное место. Но теперь он будет не один. С ним будет Ягненок, умирающий от жажды. И Наташа Ростова, боящаяся, что ее не пригласят. И опыт тридцати четырех лет жизни, спрессованный в одну неделю подготовки.

— Я готов, — сказал он своему отражению в темном окне.

И на этот раз он не врал.

Глава 14

Среда, второе июля, плавила Москву медленно и с наслаждением, как кусок сливочного масла на раскаленной сковородке.

Асфальт на Ленинградском проспекте стал мягким, податливым — каблуки женщин оставляли в нем глубокие оспины, а шины троллейбусов шипели, словно проезжали по горячей лаве. Листва на тополях поникла, покрылась серой городской пудрой и даже не шелестела, смирившись с отсутствием ветра.

Но если на улице было просто жарко, то в подвале Дома культуры «Красный Октябрь» царил персональный филиал ада.

Здесь не было окон. Вентиляция, спроектированная еще при Сталине, давно забилась голубиным пухом и пылью веков. Единственный напольный вентилятор, притащенный Марком Семеновичем из кабинета, натужно гудел в углу, гоняя по кругу спертый, тяжелый воздух, пахнущий старым реквизитом, клеем и человеческим потом.

— Стоп, — сказал Юра, вытирая лоб рукавом рубашки. Рубашка была мокрой насквозь, хоть выжимай. — Не могу больше. У меня сейчас мозг закипит.

Он сидел на полу, прислонившись спиной к шершавой стене кулисы. Ноги гудели. Горло пересохло.

Света сидела рядом, буквально в десяти сантиметрах. Она откинула голову назад, упираясь затылком в ту же стену, и тяжело дышала. Ее волосы, обычно пышные и летящие, сейчас слиплись влажными прядями на висках. На верхней губе блестели мелкие капельки пота. Тонкое ситцевое платье прилипло к телу, очерчивая фигуру так откровенно, что Юра старался смотреть куда угодно — на пыльный прожектор под потолком, на облупившуюся краску пола, — только не на нее.

Но не смотреть было невозможно.

В этом душном, замкнутом пространстве, отрезанном от остального мира, между ними происходило что-то химическое. Что-то, чего не было в сценарии Чехова.

Они репетировали уже три часа. Снова и снова прогоняли финальную сцену Треплева и Нины. Но сегодня текст не шел. Слова застревали в вязком воздухе, теряли смысл. Вместо «высокого искусства» была только физиология: стук сердца, запах разгоряченного тела, электричество, которое пробегало по коже, когда их руки случайно соприкасались.

— Я сейчас умру, — простонала Света, закрывая глаза. — Юрка, скажи честно, мы идиоты? Все нормальные люди на пляже, в Серебряном Бору. Купаются. А мы тут… в подземелье. Как крысы.

— Мы не крысы. Мы фанатики.