Сим Симович – Актер из 69г (страница 43)

Сотни свечей. Блеск паркета. Шуршание платьев. И она — Наташа Ростова. Людмила Савельева с ее огромными, испуганными глазами.

Юра скосил глаза на Свету.

Она сидела, подавшись вперед, вцепившись пальцами в подлокотники так, что костяшки побелели. Ее губы шевелились, беззвучно повторяя реплики героини. Она не смотрела кино — она была там. Внутри экрана. В этом бальном зале.

— Смотри, — прошептала она едва слышно. — Смотри, как она дышит. Видишь? Плечи подняты. Она задыхается от страха.

— Вижу.

— А глаза… Она не моргает. Она боится пропустить.

На экране к Наташе подошел Андрей Болконский. Вячеслав Тихонов — красивый, холодный, безупречный. Он поклонился.

Музыка вальса нарастала.

«Раз-два-три, раз-два-три…»

Наташа положила руку ему на плечо.

И в этот момент, в полумраке зала, произошло то, чего Юра боялся и ждал одновременно.

Света, переполненная эмоциями, не в силах сдержать этот восторг в себе, искала точку опоры. Ее рука соскользнула с подлокотника и нашла руку Юры.

Ее ладонь была горячей. Пальцы переплелись с его пальцами — крепко, до боли.

Юра замер.

Он перестал видеть экран. Бондарчук, Тихонов, Савельева — все это ушло на задний план, превратилось в цветные пятна.

В мире осталась только эта рука. Маленькая, сильная ладонь в его руке.

Это было интимнее, чем любой поцелуй. Интимнее, чем секс. Это было абсолютное доверие. Она пустила его в свое пространство. Она заземлилась об него.

«Не отпускай, — стучало в висках. — Только не отпускай».

Он не отпустил. Он осторожно сжал ее пальцы в ответ.

Света не повернула головы. Она продолжала смотреть на экран, где кружились в вальсе пары. Но Юра чувствовал, как изменилось ее дыхание. Оно стало прерывистым. Она знала. Она чувствовала его руку. И она не убирала свою.

Они сидели так двадцать минут. Тридцать.

Время остановилось. В темном зале кинотеатра «Ленинград», под музыку вальса, два человека — один из прошлого, другой из будущего — нашли точку соприкосновения. Точку, где время не имеет значения.

Юра чувствовал, как бьется жилка на ее запястье. Тук-тук-тук.

Это был ритм жизни. Ритм, который он так боялся потерять и который нашел здесь, в чужом шестьдесят девятом году.

«Я люблю ее, — подумал он с ужасом и восторгом. — Господи, я старый дурак, но я люблю ее. И мне плевать, что будет через двадцать лет. Мне плевать на СССР, на перестройку, на все. Главное — вот это. Её рука».

На экране Наташа Ростова сияла от счастья.

В зале, в последнем ряду, Юра Лоцман сиял в темноте.

А Света просто сжимала его руку все крепче и крепче, словно боялась, что если отпустит — он исчезнет, как сон. Или как кино, когда в зале зажигают свет.

Когда они вышли из кинотеатра, вечерняя Москва показалась им бледной копией того мира, что остался на экране.

После роскоши бальных залов, после эпохальной музыки Овчинникова и горящих глаз Наташи Ростовой, улица Алабяна выглядела плоской, пыльной и какой-то игрушечной. Солнце уже село, но жара никуда не делась — она просто стала темнее, гуще, повисла между домами сиреневой дымкой.

Света шла молча. Она все еще была «там». В девятнадцатом веке. Ее походка изменилась — она ступала осторожно, словно боялась, что асфальт под ногами превратится в паркет и станет скользким.

— Ты как? — спросил Юра, когда они свернули в парк.

Света глубоко вздохнула, словно вынырнула из-под воды.

— Оглушена, — честно призналась она. — Юрка, это же… это же космос. Как она играет? Савельева? Ты видел этот поворот головы? А руки? Она же ничего не говорит, она просто стоит, а ты слышишь, как у нее сердце бьется.

Она остановилась посреди аллеи, обхватила себя руками за плечи.

— Разве мы так сможем? Никогда мы так не сможем. Мы карлики. Мы самодеятельность. Куда мы лезем?

В ее голосе звучало отчаяние. То самое, которое накрывает любого художника, столкнувшегося с гениальностью. Синдром Стендаля пополам с комплексом неполноценности.

Юра подошел к ней. Взял за локоть. Бережно, но крепко.

— Света, прекрати. Савельеву снимали лучшие операторы мира. Ее одевали лучшие костюмеры. Ей свет ставили три часа ради одного кадра. А мы с тобой в подвале, при свете лампочки Ильича, сделали сцену так, что я поверил.

— Ты предвзят, — она грустно улыбнулась. — Ты… ты добрый.

— Я не добрый. Я злой и циничный. Ты же знаешь. И если я говорю, что ты можешь — значит, ты можешь. У тебя внутри тот же огонь, что у нее. Просто ему нужно дать воздух.

Она посмотрела на него снизу вверх. В сумерках ее глаза казались черными, огромными.

— Ты правда так думаешь?

— Я знаю.

Они пошли дальше. Медленно, нога в ногу.

Парк вокруг жил своей обычной жизнью. На лавочках целовались парочки, где-то вдалеке бренчала гитара, звенели детские голоса. Пахло нагретой за день травой и липовым цветом — сладким, дурманящим запахом середины лета.

— А знаешь, о чем я мечтала, пока смотрела? — вдруг спросила Света, глядя под ноги.

— О чем?

— Что вот мы поступим. Отучимся. Попадем в один театр. В Вахтанговский, конечно. И нам дадут роли. Тебе — Гамлета, мне — Офелию. Или Ромео и Джульетту. И мы будем играть так, что зал будет плакать. А потом…

Она запнулась, смутилась.

— Что потом?

— Ну… потом мы станем известными. Нам дадут квартиру. Свою, отдельную, с высокими потолками. Купим машину, как у Высоцкого. Будем ездить на гастроли в Париж… Глупо, да?

Юра слушал ее щебетание, и внутри у него все сжималось.

Она мечтала о будущем, которого он знал досконально. И он знал, что оно будет совсем не таким, как в ее мечтах.

Он знал про застой. Про дефицит. Про то, что «квартиру с потолками» нужно ждать годами, унижаясь перед худсоветами. Про то, что в Париж выпустят только избранных, и то под присмотром КГБ. Он знал про девяностые, которые ударят по ним, когда им будет по сорок — самый расцвет. Когда театры опустеют, когда народные артисты будут торговать на рынке, чтобы выжить.

Ему захотелось крикнуть: «Света, не мечтай! Не загадывай! Будет больно! Будет страшно!».

Но он промолчал. Кто он такой, чтобы отнимать у нее надежду?

— Не глупо, — сказал он, сглотнув комок в горле. — Хорошая мечта. Париж, квартира…

— Но ты не веришь, — она чутко уловила перемену в его голосе. — Почему ты такой грустный?

Юра остановился. Посмотрел на кроны лип, чернеющие на фоне темно-синего неба.

— Я не грустный, Свет. Я реалист.

— Ненавижу реалистов, — фыркнула она. — Они скучные.

— Зато они выживают. Послушай меня. Не надо жить будущим. Парижем, квартирами, славой. Это все… дым. Это может быть, а может и не быть.

Он повернулся к ней, взял ее вторую руку. Теперь они стояли лицом к лицу, держась за руки, как дети в хороводе.

— Есть только сейчас. Вот этот парк. Этот запах липы. Этот вечер. И экзамен пятого числа. Всё. Дальше заглядывать нельзя. Если будешь жить будущим — пропустишь настоящее. А настоящее — оно важнее.