Сим Симович – Актер из 69г (страница 45)

Он вспомнил ее мечты. «Париж, квартира, слава…»

Он не мог обещать ей Париж. Но он мог обещать ей себя.

«Я не уйду, — решил он, глядя в темный потолок. — Я никуда не уйду. Я буду здесь. Я буду грызть эту землю, этот гранит, этот асфальт. Я поступлю. Я стану лучшим. Я сделаю так, чтобы у нее был Париж. Или хотя бы Гагры. Но она будет счастлива».

Это была уже не просто цель «пожить спокойно». Это была миссия.

Ответственность за другого человека — самый тяжелый груз на свете. Но и самый приятный.

Юра повернулся на бок.

В кармане брюк, висящих на стуле, лежала открытка из училища. Пятое июля.

— Мы их порвем, Света, — прошептал он в подушку. — Мы их всех порвем.

И с этой мыслью он наконец провалился в сон — глубокий, без сновидений, сон человека, который нашел, ради чего просыпаться.

Глава 15

Пятница, четвертое июля, пахла не только плавящимся асфальтом, но и валерьянкой.

Этот сладковато-приторный запах пропитал квартиру Лоцмановых насквозь, въелся в шторы, в обои, даже в шерсть кота, которого у них не было. Мама, переживая за сына больше, чем сам сын, капала лекарство в рюмку с регулярностью курантов.

Юра сидел на диване, уставившись в одну точку.

Завтра.

Это слово висело в воздухе, как дамоклов меч. Второй тур. Сито, через которое просеют сотни надежд, оставив лишь золотые крупинки. Или пустую породу.

Он перебирал в руках паспорт — новенький, темно-зеленый, с золотым гербом СССР. Выдан месяц назад. Фотография на первой странице: вихрастый пацан с испуганными глазами. Это он. И не он.

— Юрочка, поешь хоть супу, — голос мамы донесся с кухни, дрожащий, просительный. — Куриный, с лапшой. Силы нужны.

— Не хочу, мам. Спасибо.

Кусок в горло не лез. Желудок сжался в тугой узел, отказываясь принимать что-либо, кроме воды и страха.

Он встал. Прошелся по комнате. Четыре шага от окна до двери. Четыре обратно. Клетка.

Ему нужно было движение. Нужно было что-то делать, чтобы заглушить этот бесконечный внутренний монолог: «А если забуду текст? А если голос сорвется? А если Этуш скажет: „Вон“?»

Зазвонил телефон в коридоре. Резко, требовательно.

Юра схватил трубку на первом гудке, словно спасательный круг.

— Алло!

— Лоцман? — голос Димы Воронова пробивался сквозь треск помех, как голос из преисподней, веселый и наглый. — Ты еще не повесился от страха?

— Близок к этому.

— Отставить суицид. Хватай Громову и дуйте на «Маяковку». Пулей. У вас сорок минут.

— Зачем? — Юра опешил. — Дим, какой «Маяковка»? У нас завтра экзамен. Мы готовимся.

— К черту подготовку! — заорал Дима так, что мембрана трубки чуть не лопнула. — Перед смертью не надышишься. Я достал проходки. В «Современник». Сегодня Табаков играет «Обыкновенную историю». Это нельзя пропустить, Лоцман! Это ликбез для чайников. Если не приедете — прокляну.

Гудки.

Юра стоял с трубкой в руке, слушая короткие сигналы.

«Современник». Табаков. «Обыкновенная история».

Сердце, только что вяло трепыхавшееся в груди, вдруг забилось мощно, азартно. Это был шанс. Глоток кислорода перед погружением. Увидеть тех, кто уже прошел этот путь. Тех, кто стал легендой.

Он бросил трубку на рычаг.

— Мам! Я ушел! Буду поздно!

— Куда⁈ Юра! — мама выбежала в коридор, вытирая руки о фартук. — Какой ушел? Завтра экзамен!

— В театр, мам! В «Современник»! Это… это часть подготовки!

Он уже обувался, путаясь в шнурках. Схватил куртку.

— Не волнуйся! Я со Светой!

Дверь хлопнула.

До Светы бежать было три минуты. Юра преодолел их за полторы.

Он взлетел на третий этаж, перепрыгивая через ступеньки. Нажал на звонок и не отпускал, пока за дверью не послышались торопливые шаги.

Дверь открылась.

На пороге стояла Света. В халате. И в бигуди.

Огромные, пластмассовые бигуди, похожие на катушки Теслы, торчали у нее на голове во все стороны, делая ее похожей на инопланетянина. Лицо было намазано чем-то белым — то ли сметаной, то ли кремом.

— Лоцман⁈ — она вытаращила глаза. — Ты ошалел? Я не одета! Я… я страшная!

— Ты прекрасна! — выдохнул Юра, хватая ее за плечи. — Снимай это все! Быстро! Мы едем в «Современник»!

— Куда⁈

— В театр! Воронов билеты достал! Табаков играет! Света, у нас полчаса!

Секунду она смотрела на него, переваривая информацию. «Современник». Табаков. Бигуди. Экзамен.

Потом взвизгнула:

— А-а-а! Отвернись! Я сейчас! Пять минут!

Она захлопнула дверь перед его носом.

Юра прислонился к косяку, переводя дыхание. Из-за двери доносился грохот, звон падающих предметов, шум воды и панические крики: «Мама, где мое синее платье⁈ Мама, утюг!!!».

Ровно через семь минут (рекорд, достойный книги Гиннесса) дверь снова открылась.

Света стояла на пороге.

Никаких бигуди. Волосы пышной волной падали на плечи. Синее платье в горошек сидело идеально. Губы подкрашены. Глаза сияют.

— Я готова, — выдохнула она.

— Бежим.

Площадь Маяковского гудела, как растревоженный улей.

Вечерняя Москва выплеснула сюда, к подножию памятника поэту, самую пеструю, самую живую свою толпу. Студенты в джинсах (редкость, шик!), интеллигенты в роговых очках с портфелями, девушки в мини-юбках, туристы с фотоаппаратами.

Но эпицентр этого броуновского движения находился у входа в театр «Современник».

Здание с колоннами было в осаде. Толпа жаждущих искусства штурмовала его, как Зимний. Люди стояли плотной стеной, вытягивали шеи, махали руками.

— Лишнего билетика нет?

— Нет ли лишнего?