Сим Симович – Актер из 69г (страница 47)

Секунду в зале висела тишина. Мертвая. Оглушенная.

А потом зал взорвался.

Люди вскочили. Аплодисменты ударили по ушам, как прибой. Крики «Браво!».

Света плакала. Слезы текли по ее щекам, смывая тушь, но она не вытирала их. Она хлопала, высоко подняв руки, и кричала вместе со всеми.

Юра не хлопал.

Он сидел на ступеньке, прижавшись спиной к стене, и смотрел на закрытый занавес.

Он получил ответ. Тот самый, за которым его притащил сюда Дима (сам того не ведая).

Цинизм — это не защита. Это смерть.

Если он, Юра, позволит своему «взрослому опыту» задавить в Свете эту наивность, эту веру в чудо — он убьет в ней актрису. Он сделает из нее Александра Адуева в финале. Успешного, сытого, мертвого.

Нет.

Он не даст этому случиться.

Пусть она ошибается. Пусть она набивает шишки. Пусть она плачет от несчастной любви (даже если эта любовь — он). Но пусть она остается живой.

А он… он попробует стать не дядей Петром. Он попробует вспомнить, каково это — быть Сашей в начале пути.

Занавес снова открылся. Актеры вышли на поклон.

Табаков — мокрый, уставший, но счастливый — кланялся, прижимая руку к сердцу. Он улыбался своей знаменитой улыбкой, и в этой улыбке снова был тот самый мальчик. Он сыграл смерть души, но сам остался живым.

— Браво! — крикнул Юра, вскакивая на ноги. — Браво!!!

Он хлопал так, что ладони горели. Он хлопал не только Табакову. Он хлопал своей надежде.

Они живы. И завтра они пойдут в бой. Не чтобы победить и стать сытыми чиновниками от искусства. А чтобы жить.

Из театра они вывалились на Садовое кольцо, как контуженные.

Москва уже сменила декорации. Дневной зной отступил, уполз в подворотни, оставив на улицах приятную, влажную прохладу. Фонари горели желтым, уютным светом, отражаясь в черных лакированных боках редких машин. Троллейбусы, позвякивая на стыках проводов, развозили поздних пассажиров.

Они шли молча.

Говорить не хотелось. Слова казались мелкими, шелухой от семечек по сравнению с тем, что только что произошло в зале. У Юры в ушах все еще стоял гул аплодисментов и тот страшный, пустой голос Табакова в финале: «Я иду в ногу с веком, дядюшка!».

— Ну? — первым нарушил молчание Дима. Он закурил, с наслаждением втягивая дым. — Чего притихли, гении? Перевариваете?

Света шла, обхватив себя руками, словно ей было холодно.

— Дим… — голос у нее был тихий, надтреснутый. — Я так не смогу. Никогда.

— Как «так»?

— Как Табаков. Как Козаков. Они же… они не люди. Они боги. Ты видел, как Олег Палыч плакал? По-настоящему! У него жилы на шее вздувались. А я? Я пигалица. Я завтра приду на экзамен, буду читать басню, и это будет… как детский сад. Стыдно.

Она остановилась. В свете витрины гастронома ее лицо казалось совсем детским и растерянным.

Дима остановился тоже. Выпустил струю дыма в сторону. Посмотрел на нее серьезно, без своей обычной ехидной ухмылки.

— Боги, говоришь? — переспросил он. — Дура ты, Светка.

— Почему это я дура?

— Потому что боги на Олимпе нектар пьют. А эти — пашут. Как проклятые. Ты думаешь, Табаков таким родился? «Здравствуйте, я гений»?

Дима подошел к ней вплотную, нависая своей долговязой фигурой.

— Я видел их репетиции. Я видел, как Ефремов на них орет. Я видел, как они одну фразу мусолят по пять часов, пока из горла кровь не пойдет. Театр — это не магия, Света. Это шахта. Ты спускаешься в забой и рубишь уголь. Своими нервами, своим мясом.

Он ткнул пальцем в сторону театра, который остался позади.

— Табаков сегодня на сцене умер. Он кусок жизни отдал. Завтра он проснется разбитый, пустой. А вечером — снова на сцену. И снова умирать. Вот это — профессия. А «боги» — это в книжках мифы Древней Греции.

Юра слушал его и кивал.

Дима был прав. Абсолютно, жестоко прав. В 2024 году, в эпоху «успешного успеха», все хотели быть звездами, но никто не хотел быть шахтером. Все хотели лайков, но не пота. А здесь, в «Современнике», пот был валютой.

— Если вы не готовы умирать, — жестко закончил Дима, глядя им в глаза, — то не приходите завтра. Сидите дома. Варите борщи, крутите гайки. Это честнее. А если идете — то идите до конца. Чтобы кожа лопалась.

Света шмыгнула носом. Вытерла глаза кулаком.

— Я готова, — сказала она тихо. — Я буду пахать.

— И я, — добавил Юра.

Дима усмехнулся. Потрепал Свету по макушке, испортив ей прическу окончательно.

— Ну, раз готовы — тогда марш спать. Завтра в десять утра начало мясорубки. Я буду за вас болеть. Мысленно.

Они дошли до поворота на улицу Горького. Здесь их пути расходились.

— Бывайте, — Дима махнул рукой и зашагал к метро, сутулый, длинный, похожий на Дон Кихота в черном свитере.

Юра и Света остались одни.

До Сокола добрались на такси. Юра шиканул — поймал «Волгу» с зеленым огоньком. Водитель, пожилой армянин в кепке-аэродроме, всю дорогу молчал, только радио негромко мурлыкало джаз.

У подъезда Светы было темно и тихо. Фонарь, который вчера был свидетелем их поцелуя, перегорел.

Они стояли у двери.

Завтра все решится. Завтра их либо пустят дальше, либо вышвырнут за борт.

— Юрка, — позвала Света шепотом.

— М?

— Пообещай мне одну вещь.

Она взяла его за руку. В темноте ее глаза блестели влажно и тревожно.

— Какую?

— Пообещай, что мы… что мы не станем такими, как тот племянник. Как Александр Адуев в конце.

Юра вздрогнул.

— Почему ты об этом думаешь?

— Я испугалась, Юр. Там, в зале. Я вдруг поняла, что это так просто — предать себя. Сначала ты горишь, ты романтик. А потом тебе говорят: «Надо делать дело». Потом дают зарплату, квартиру, звание… И ты начинаешь толстеть. Душой толстеть. И становишься таким… гладким. Сытым. Циничным.

Она сжала его пальцы так, что стало больно.

— Я не хочу быть гладкой, Юра. Я лучше сдохну в нищете, но живой. Пообещай, что ты не дашь мне омертветь. Если увидишь, что я начинаю… превращаться в тетку — ударь меня. Облил водой. Сделай что-нибудь. Но не дай мне стать такой.

Юра смотрел на нее.

В ней сейчас говорила святая юношеская максимализм. Она не знала, что жизнь — это компромиссы. Что иногда приходится быть «гладким», чтобы выжить.

Он — знал. Он сам был тем самым дядей Петром Ивановичем. Он был циником, который пришел из будущего, чтобы научить ее выживать.