Сим Симович – Актер из 69г (страница 48)

Но сейчас, глядя в ее испуганные глаза, он понял: она права. Выживание не стоит потери души.

— Обещаю, — сказал он твердо. — Я не дам тебе стать теткой.

— А ты? — спросила она. — Ты ведь тоже… Ты иногда говоришь как тот дядя. «Реалист».

— А я… — Юра усмехнулся грустно. — А я постараюсь исправиться. Глядя на тебя. Ты будешь моим камертоном. Если я начну фальшивить — ты мне скажешь.

— Скажу, — кивнула она серьезно. — Еще как скажу.

Она потянулась к нему.

На этот раз поцелуй был коротким, но в нем было больше нежности, чем страсти. Это был поцелуй-клятва. Поцелуй перед боем.

— Иди спать, — шепнул Юра, отстраняясь. — Тебе нужно выспаться. Завтра ты должна сиять.

— Спокойной ночи, Лоцман.

— Спокойной ночи, Громова.

Она скрылась в подъезде.

Юра постоял минуту, слушая, как стихают ее шаги на лестнице.

Потом развернулся и пошел к своему дому.

Завтра. В десять ноль-ноль.

Второй тур.

Он сунул руки в карманы. Нащупал там счастливый пятак, который положил еще утром.

— Ну что, Петр Иванович Адуев, — сказал он сам себе. — Пора растрясти жирок. Завтра мы будем играть не за карьеру. А за бессмертие души.

Небо на востоке, над крышами сталинских домов, начало чуть сереть.

Приближался рассвет самого длинного дня в их жизни.

Глава 16

Суббота, пятое июля, началась не с мандража, а с тяжелого, липкого чувства стыда.

Пробуждение наступило задолго до звонка будильника. Солнце, пробившееся сквозь шторы, казалось ненастоящим, жестким театральным софитом, высвечивающим на сцене плохого актера, забывшего роль.

Вчерашняя эйфория после «Современника», после пафосных клятв «не стать циником» выветрилась без остатка. В сухом остатке — холодное, трезвое понимание: это шулерство.

Взгляд уперся в потолок, в трещину на побелке, похожую на шрам.

Кто ты такой? Тридцатичетырехлетний режиссер, пусть и неудачник. Битый жизнью мужик с опытом развода, потерь и кризисов. И вот, этот взрослый человек идет соревноваться с детьми. С чистыми, наивными шестнадцатилетними подростками.

Это напоминало ситуацию, когда мастер спорта по боксу, скрыв разряд, заявляется на школьный турнир и методично избивает первоклашек, гордясь отточенной техникой. Подлость.

На первом туре сработала наглость. Маска «следователя» зашла на ура. Сегодня требовалось закрепить успех. Но сама мысль о том, чтобы снова кривляться, снова изображать из себя юного гения, вызывала тошноту.

— Юрочка! Вставай, сынок! Опоздаешь!

Голос мамы из кухни звучал так бодро, так празднично, что передернуло. Рубашка уже наглажена. «Парадный» завтрак дымится на столе. Она верила.

Подъем дался тяжело. Ноги ватные, но не от страха, а от отвращения к собственному отражению.

Сборы прошли механически. Белая рубашка хрустела от крахмала. Брюки отпарены до бритвенной остроты стрелок. Из зеркала в прихожей смотрел образцовый советский юноша, комсомолец, надежда семьи.

Только глаза были старыми. Потухшими.

— Поешь. Силы нужны.

Тарелка с омлетом приземлилась на стол.

— Спасибо.

Пара кусков провалилась в желудок. Вкус — как у мокрой ваты.

— Ну, ни пуха. Второй тур — это уже серьезно. Смотри, Лоцман. Не посрами.

Отец вышел из спальни, почесывая грудь, сонный и гордый.

— К черту.

Папка с документами в руки — и за дверь. Спина горела от любящих взглядов родителей. Предатель. Вор чужой жизни.

У здания училища имени Щукина народу поубавилось.

Первый тур сработал как крупное сито — отсеял случайных прохожих, городских сумасшедших и тех, кто просто «мимо проходил». Остались те, кто хотел всерьез. Или думал, что хотел.

Атмосфера изменилась. Вместо базарного гама в коридорах висело нервное, электрическое напряжение. Смех смолк. Абитуриенты бродили по коридору, шептали тексты, бледные, с горящими глазами.

Света нашлась сразу.

У окна, в том самом синем платье, она что-то яростно доказывала парню с гитарой. Заметив знакомую фигуру, просияла и бросилась навстречу.

— Юрка! Живой! — горячая, влажная от волнения ладонь вцепилась в запястье. — Я уже прошла! Только что!

— И как?

— Этуш сказал: «Любопытно». Представляешь? «Любопытно»! И пропустил!

Она вибрировала от энергии. Волны такой чистой, щенячьей радости били наотмашь. Захотелось отшатнуться, чтобы не запачкать ее своей чернотой.

— Молодец. Я знал.

— Теперь ты! — рывок за рукав. — Готов? Давай повтори своего «прокурора»! Они там сидят, скучают, им встряска нужна!

— Посмотрим.

— Лоцман Юрий! — крик секретаря от приоткрытой двери аудитории.

Рука освободилась из захвата.

— Я.

— Удачи! Порви их!

В аудитории было душно, несмотря на распахнутые окна. Запах паркета смешивался с ароматом дорогого табака и мужского одеколона.

Комиссия восседала за длинным столом. Те же лица, только теперь более уставшие и менее снисходительные. Игры кончились. Начался отбор.

Владимир Этуш листал ведомость. Борис Захава протирал очки. Юрий Катин-Ярцев делал пометки в блокноте.

— Лоцман Юрий Павлович, — произнес Этуш, найдя нужную строчку. Поднял глаза, узнал и усмехнулся уголком рта. — А, это вы… Помню-помню. Наш юный прокурор. Ну что, продолжим обвинительную речь? Крылов, я полагаю?

Они помнили. Наглый пацан, читавший басню с интонациями Вышинского, врезался в память. Ждали повторения. Ждали аттракциона. Захава даже поудобнее устроился в кресле, готовясь развлечься.

Шаг на середину. Точка.

Внутри — пустота и холод.

Взгляд скользнул по лицам. Этуш. Катин-Ярцев. Портрет Вахтангова.

Стыд ударил под дых. Снова надевать маску циничного следователя? Снова играть в игры?