Сим Симович – Актер из 69г (страница 49)
Нет. Если уж быть самозванцем, то хотя бы уйти честно. Не врать в последний раз.
— Нет.
Этуш поднял брови.
— Что «нет»?
— Я не буду читать басню.
— Вот как? — Захава замер с платком в руке. — У нас, молодой человек, программа. Вы обязаны прочитать басню.
— Я хочу прочитать другое.
— Другое? — карандаш Этуша выбил дробь по столу. — Вы понимаете, что рискуете? Мы ждем закрепления материала. А вы сюрпризы готовите? Ну-с… удивите. Что у вас? Маяковский? Есенин?
— Блок.
— Блок… — гримаса, словно от зубной боли. — «Двенадцать»? Революционный шаг?
— Нет. «Ночь, улица, фонарь, аптека».
Разочарованный вздох пронесся по столу. Самое заезженное, самое банальное стихотворение. Дежурный номер каждого второго школьника, пытающегося изобразить «мировую скорбь».
— Банально, Лоцман, — бросил Захава. — Ну ладно. Читайте. Только быстрее.
Глаза закрылись.
Перед внутренним взором встал этот мир. Мир, ставший ловушкой. Мир, обреченный на гибель через двадцать с лишним лет. Девяностые, развал, прах уютного советского быта. И собственная жизнь — тупик в будущем, тупик в прошлом.
Глаза открылись.
— «Ночь, улица, фонарь, аптека…»
Голос звучал тихо. Ровно. Страшно.
Никакого школьного старания. Голос человека, стоящего на краю бездны и понимающего: выхода нет.
— «Бессмысленный и тусклый свет…»
Прямой взгляд в глаза Этушу. Карандаш в руке мэтра замер.
В эти строки вливались все тридцать четыре года. Вся усталость. Вся взрослая, беспросветная тоска по утраченному времени.
— 'Живи еще хоть четверть века —
Все будет так. Исхода нет'.
«Исхода нет» прозвучало не жалобой, а приговором. Заперт. В этом теле. В этом времени. В этой жизни, украденной у подростка.
— 'Умрешь — начнешь опять сначала
И повторится все, как встарь…'
Катин-Ярцев снял очки. В аудитории повисла мертвая тишина.
Цикл перерождений. Смерть в 2024-м. Начало в 1969-м. И что? Снова ошибки? Снова потери?
— 'Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь'.
Последнее слово упало камнем на крышку гроба.
Тишина. Руки опущены. Внутри вибрирует пустота.
Комиссия молчала. Неприлично долго.
Смотрели с мистическим ужасом. Перед ними стоял шестнадцатилетний мальчик в белой рубашке, но говорил он голосом столетнего старца.
— Откуда? — тихий вопрос Этуша.
— Что откуда? — хриплый ответ.
— Откуда в вас… эта тьма? — Этуш подался вперед. — Вы ведь не играли сейчас. Вы… вы это знаете.
Молчание. Сказать: «Я знаю, потому что я уже умирал» — нельзя.
— Странно, — пробормотал Захава. — Очень странно. Это не юношеский максимализм. Это… патология. Душевная патология.
— Мне уйти?
— Подождите. — Катин-Ярцев быстро черкнул в ведомости. — Скажите, Лоцман… а вы способны радоваться? Или у вас весь мир — это аптека и фонарь?
— Способен.
Ложь.
— Не верится, — вздохнул Этуш. — Технически — безупречно. По смыслу — страшно. Вы нас напугали, молодой человек. Идите. Ждите в коридоре.
Разворот через левое плечо. Выход.
Облегчения не было. Чувство обмана лишь усилилось. Депрессия продана. Боль монетизирована.
В коридоре ноги сами принесли к самому дальнему окну, подальше от шумных групп. Мутило.
Двадцать минут ожидания. Секретарь со списками.
Толпа метнулась к листку.
К черту. Все равно. Если выгнали — значит, завод. Значит, честная жизнь.
Топот ног. Света.
— Юрка! — хватка клещом за локоть. — Ты чего стоишь? Ты прошел! Прошел!
Сияет.
— Там Этуш вышел покурить, я слышала, он кому-то сказал: «У парня глаза самоубийцы. Это интересно». Представляешь? Глаза самоубийцы! Ты что им там читал?
— Блока.
— Блока? Ну ты даешь! Рисковый!
Прыжки вокруг, счастливый смех.
— Пошли отмечать! Мы на третьем туре! Это победа!
От ее радости тошнота подступила к горлу.
— Нет, — жесткий отказ, шаг назад. — Я не пойду.
— В смысле?
— Голова болит. Я домой.
— Юр, ну ты чего? — улыбка сползла, обнажив растерянность. — Мы же команда…
— Отстань, Света. Мне плохо. Празднуй одна.