Сим Симович – Актер из 69г (страница 29)
Война началась. Но пока что это была самая прекрасная война на свете.
Глава 10
К полудню квартира наполнилась новыми запахами, вытеснившими уютный утренний аромат блинов. Теперь в прихожей отчетливо пахло девяносто вторым бензином, въедливым табаком «Беломорканал» и тем специфическим, мужским запахом «гаражного братства», который ни с чем не спутаешь — смесь железа, мазута и мужских разговоров.
Вернулся отец.
Павел Григорьевич Лоцман вошел в квартиру с видом победителя, взявшего Берлин. Его руки, несмотря на тщательное мытье хозяйственным мылом, хранили в бороздках кожи черные следы машинного масла, а на лбу, в морщинах, запеклась пыль. Но глаза сияли.
— Починил! — объявил он с порога, снимая кепку и вешая ее на рог оленя (вешалку). — Карбюратор теперь не чихает, а поет. Как Лемешев. Можно хоть до Владивостока ехать.
— Ну, до Владивостока нам не надо, — отозвалась из комнаты мама, выходя с утюгом в руке. — А вот до парка доехать было бы неплохо. Ты переодеваться будешь, механик? Или так пойдешь, людей пугать?
— Обижаешь, Тоня. У меня выходной. Я сегодня при параде буду.
Начались сборы — тот самый священный ритуал советской семьи перед «выходом в свет».
Юра сидел на своей кровати и наблюдал за этим процессом с тем странным, щемящим чувством, которое бывает, когда пересматриваешь старую кинопленку. Он знал, что в 2024 году понятие «наряжаться для прогулки в парке» практически исчезнет. Люди будут ходить везде в одном и том же — в удобных бесформенных худи, в кроссовках, в джинсах. Граница между «домашним» и «парадным» сотрётся.
А здесь это было важно.
Отец, кряхтя и отфыркиваясь, плескался в ванной, смывая остатки гаражной жизни. Потом, выйдя в майке и полосатых семейных трусах (зрелище, от которого Юра поспешно отвернулся, уткнувшись в книгу), начал облачаться.
Белая рубашка. Не просто белая, а кипенно-белая, накрахмаленная мамой так, что воротничок стоял колом и мог, кажется, перерезать горло при неосторожном движении. Брюки со стрелками, острыми, как бритва. И, наконец, пиджак.
Серый, шерстяной, чуть великоватый в плечах пиджак, на лацкане которого скромно, но весомо пестрели орденские планки. Отец надевал их редко. Только на 9 Мая и вот так, по настроению, в воскресенье.
— Паш, иди галстук завяжу, — позвала мама.
Отец послушно подошел к ней, вытянув шею. Мама, маленькая, уютная, в своем лучшем платье в горошек (крепдешин, отметила память Юры), ловко орудовала полоской ткани, завязывая сложный узел.
Они стояли близко друг к другу. Отец смотрел на маму сверху вниз, и в этом взгляде — усталом, спокойном — было столько нежности, сколько не покажут ни в одной мелодраме.
«Они любят друг друга, — с удивлением понял Юра. — По-настоящему. Без надрыва, без истерик, просто живут друг в друге».
— Ну вот, — мама похлопала отца по груди. — Орел. Хоть сейчас на доску почета.
— Скажешь тоже… — буркнул отец, но было видно, что ему приятно. — Юрка! Ты готов? Чего копаешься? Вера уже у двери пляшет.
Юра вздохнул и натянул свои брюки. Те самые, единственные приличные, которые мама берегла как зеницу ока. Они были чуть коротковаты — он вытянулся за лето, — но стрелки на них тоже были безупречны. Сверху — рубашка в клетку, с коротким рукавом. На ноги — сандалии. С носками.
Взрослый Юра внутри скривился: «Сандалии с носками… Господи, какой позор». Подросток Юра ответил: «Нормально. Все так ходят. Не натри ноги».
Он подошел к зеркалу в прихожей.
Из стекла на него смотрел типичный советский десятиклассник. Вихрастый, худой, с торчащими ключицами. Никакого «героического попаданца». Просто мальчик, который идет с родителями есть мороженое. Но глаза… Глаза были взрослыми. В них пряталась ирония, которой здесь, в 1969-м, было не место.
— Идем! — скомандовала Вера.
Сестра была похожа на пирожное. Розовое платье с рюшами, белые гольфы, огромный бант на макушке, который держался на честном слове и двух невидимках. Она крутилась перед зеркалом, показывая язык своему отражению.
Они вышли из подъезда.
Двор встретил их жарой и ленивым воскресным гулом. На лавочках сидели бабушки — вечные стражи порядка, знающие всё про всех.
— Здравствуйте, Павел Григорьич! Антонина Федоровна! — закивали они, как китайские болванчики. — Гулять собрались?
— В парк, Марья Ивановна! — степенно ответил отец, приподнимая кепку. — Молодежь выгулять.
— Дело хорошее. Юрочка-то как вырос! Жених!
Юра вежливо кивнул, чувствуя, как краснеют уши. «Жених»… Знали бы вы, Марья Ивановна, что этот «жених» вчера мысленно хоронил себя на экзамене, а в прошлой жизни уже успел развестись.
Они шли к трамвайной остановке по улице Алабяна. Отец вел маму под руку, Вера скакала впереди, чертя носком туфельки классики на асфальте, а Юра замыкал шествие, засунув руки в карманы.
Он смотрел на спины родителей. На широкую, надежную спину отца. На хрупкие плечи мамы.
В 2024 году их уже не было. Он помнил их похороны. Помнил памятник на Перепечинском. А здесь они шли, живые, теплые, обсуждали, что надо бы купить масла и не забыть зайти в «Ткани».
Это было чудо. Обыкновенное, бытовое чудо, которое никто не ценил, потому что оно казалось вечным. А Юра ценил. Он вдыхал запах папиного одеколона «Шипр», смешанный с пылью улицы, и пытался запомнить этот момент навсегда. Законсервировать его в памяти, как банку с вареньем.
На остановке было людно. Воскресенье выгнало москвичей из душных квартир. Женщины в легких платьях обмахивались газетами, мужчины курили в сторонке, обсуждая вчерашний футбол.
— «Динамо» опять продуло, — донеслось до Юры. — Яшин, конечно, лев, но защита дырявая…
Подошел трамвай. Старый добрый МТВ-82, пузатый, красно-желтый, похожий на добродушного жука. Он зазвенел еще издали — заливисто, весело, — и с грохотом распахнул двери-гармошки.
— Прошу, — отец галантно пропустил маму и Веру вперед, подсадив дочь за локоть.
Внутри было тесно, жарко и весело. Пахло нагретым дерматином сидений и человеческими телами. Юра протиснулся следом за отцом, оказавшись зажатым между тучной дамой с авоськой, в которой позвякивали бутылки с кефиром, и интеллигентным старичком в шляпе.
— Передаем за проезд! — крикнул кто-то с передней площадки. — Граждане, не задерживаем совесть!
Началось движение мелочи. Пятачки и гривенники поплыли над головами из рук в руки.
Юра наблюдал за этим процессом с профессиональным интересом социолога.
Вот отец достал из кармана брюк горсть мелочи. Отсчитал двенадцать копеек (за троих взрослых, Вера ехала бесплатно или по льготному, он не помнил точно правил, но отец кинул за троих).
— Передайте, пожалуйста.
Монеты поплыли вперед. Никто не следил. Никто не проверял. Деньги дошли до кассы — железного ящика с прозрачным верхом и ручкой сбоку. Чья-то рука (совершенно незнакомого человека!) бросила монеты в прорезь. Они звякнули, упав на дно к другим монетам. Потом та же рука покрутила ручку, отматывая билеты. Раз, два, три.
Билеты поплыли обратно. Через весь салон. И никто не оторвал лишнего. Никто не сунул билет себе в карман.
Взрослого Юру это потрясло. Снова.
Он помнил этот мир, но каждый раз, сталкиваясь с такими деталями, чувствовал культурный шок. В его времени, в 2024-м, везде стояли турникеты, камеры с распознаванием лиц, контролеры с терминалами. Доверие было исключено из уравнения как переменная, дающая слишком большую погрешность. А здесь система работала на честном слове. И работала!
— Ваш билетик, молодой человек, — старушка протянула ему серый клочок бумаги.
— Спасибо.
Юра сжал билет в кулаке. Он был теплым.
Трамвай качало. За окном проплывал Ленинградский проспект — широкий, зеленый, еще не изуродованный эстакадами и бесконечными пробками. Машин было мало. «Волги» с оленями на капотах, юркие «Москвичи», пузатые автобусы.
— Пап, а мы на «чертовом колесе» покатаемся? — канючила Вера, дергая отца за рукав пиджака.
— На колесе обозрения, Вера, — поправил отец. — «Чертово колесо» — это в казино. А у нас — культурный отдых. Посмотрим. Если вести себя будешь хорошо.
— Я хорошо! Я лучше всех!
Юра смотрел в окно, но слушал не Веру, а разговоры вокруг.
— … А я ей говорю: Люся, где я тебе финский сервиз достану? Я что, завскладом? А она в слезы…
— … На даче огурцы поперли, спасу нет. Вчера три ведра засолила…
— … Слышали, американцы на Луну собрались? Брехня, не долетят. Там радиация…
Люди жили. Жили своими маленькими, понятными проблемами. Им не нужен был интернет, чтобы узнать, как дела у Люси или какие огурцы у соседа. Они просто разговаривали. Глаза в глаза.
Трамвай дернулся и остановился.
— Сокольники! Конечная! — объявил водитель.
Толпа выдохнула и хлынула к дверям.