Сим Симович – Актер из 69г (страница 30)

Парк «Сокольники» встретил их музыкой.

Настоящей, живой музыкой духового оркестра. На круглой эстраде у входа стояли пожилые мужчины в строгих костюмах и дули в сияющие на солнце трубы. Играли вальс «На сопках Маньчжурии». Мелодия — грустная, величественная, тягучая — плыла над аллеями, смешиваясь с шумом листвы и детскими криками.

Это было похоже на вход в другой мир. В мир праздника, который создавался не спецэффектами и лазерами, а просто настроением.

Главная аллея была запружена народом. Вдоль дорожек стояли лотки с воздушными шарами — не яркими китайскими, а обычными, резиновыми, синими, красными, зелеными. Шарики рвались в небо, привязанные суровыми нитками к пальцам малышей.

— Пить хочу! — тут же заявила Вера. — Жарко!

— Потерпи, — сказала мама. — Сейчас автомат найдем.

Автоматы с газировкой стояли рядом, серые, железные шкафы, похожие на роботов из ранней фантастики. Очередь к ним была небольшой — человека три.

Юра подошел первым. Достал из кармана три копейки.

На поддоне автомата стоял один-единственный граненый стакан. Мокрый. Из него только что пил какой-то грузный мужчина, вытирая усы.

В 2024 году Юра ни за что бы не стал пить из общей посуды. Гермофобия, ковид, гигиена — эти слова были прошиты в подкорке. Но здесь…

Здесь был ритуал.

Юра взял стакан. Перевернул его, нажал на донышко в специальном углублении. Фонтанчик воды с шипением омыл стекло изнутри. Раз, два, три. Чисто.

Он поставил стакан под краник. Бросил монетку. Щелчок, гудение — и в стакан полилась струя: сначала прозрачная газировка, потом — желтый сироп «Дюшес».

Напиток вспенился, пузырьки ударили в нос.

Юра выпил залпом.

Вода была ледяной, колючей, сладкой до приторности, но именно той, какая нужна в тридцатиградусную жару. Вкус детства. Вкус сиропа, который наливали щедро, не жалея.

— Мне! Теперь мне! — Вера прыгала рядом.

Юра снова помыл стакан. Налил ей. Потом родителям.

— Хороша водичка, — крякнул отец, вытирая губы платком. — Ну что, товарищи отдыхающие? Куда двинем? На карусели или сперва подкрепимся?

— Мороженое! — хором сказали Вера и мама.

— Мороженое так мороженое. Кто я такой, чтобы спорить с большинством. Демократия.

Очередь в киоск «Мороженое» была длиннее, чем к автоматам. Она извивалась змеей, но никто не роптал. Стояние в очереди было частью социального взаимодействия. Здесь знакомились, флиртовали, воспитывали детей.

— Юрка, смотри! — толкнула его в бок Вера. — Вон там, смотри, какой парень! С гитарой!

Юра посмотрел. На лавочке сидела компания. Парни в клешах (первые ласточки моды), с длинными волосами. Один настраивал гитару.

— Стиляги, — неодобрительно буркнул отец. — Волосы отрастили, как девицы. Работать надо, а они струны дерут.

Юра промолчал. Он знал, что через десять лет эти «стиляги» станут инженерами, врачами, а кто-то сопьется. А пока они просто молодые. Как и он. Только он — старый внутри.

Наконец подошла их очередь.

— Вам какое? — продавщица в белом накрахмаленном колпаке смотрела строго.

— Четыре пломбира. В стаканчиках.

Юра получил свое сокровище. Вафельный стаканчик, чуть примятый с боку. Сверху — круглая бумажная наклейка с надписью «Пломбир. ГОСТ 117−41. Цена 19 коп.».

Он аккуратно отлепил бумажку, слизал с нее сладкие остатки (так делали все). Потом откусил край стаканчика вместе с холодным белым шаром.

Вкус.

Юра закрыл глаза.

Это было не просто мороженое. Это был сливочный взрыв. Плотная, жирная, насыщенная масса, которая пахла коровой, лугом и счастьем. В нем не было льдинок. Не было химического привкуса ванилина. Только чистое молоко и масло.

Он ел и чувствовал, как внутри разжимается какая-то пружина, которая была сжата последние дни. Экзамены, Золотницкий, страхи — все это отступило. Осталось только солнце, музыка оркестра и вкус пломбира.

— Вкусно? — спросила мама, глядя на него с улыбкой. У нее на губе осталось белое пятнышко.

— Очень, мам. Самое лучшее в мире.

— Подхалим, — усмехнулся отец, но сам ел с неменьшим удовольствием, аккуратно откусывая маленькие кусочки. — Ну, топливом заправились. Теперь можно и пострелять. Вон тир стоит. Юрка, покажешь класс? Или тебя в твоем драмкружке только стихи читать учат?

В голосе отца прозвучал легкий вызов. Не злой, но ощутимый. Отец все еще не смирился. Ему нужно было проверить сына на «мужскую пригодность».

Юра сжал недоеденный стаканчик.

— Покажу, пап. Почему не показать.

— Тогда вперед. За Родину, за Сталина, — пошутил отец, но глаза его остались серьезными.

Они направились к деревянному павильону с надписью «ТИР», откуда доносились сухие хлопки выстрелов.

Павильон тира пах по-мужски сурово: оружейным маслом, свинцовой пылью и азартом. В полумраке, разбавленном лишь лучами света, падающими на мишени в глубине, стояла стойка, обитая потертым зеленым сукном. За ней скучал инструктор — пожилой дядька в синем халате, с лицом, изрезанным морщинами, как карта железных дорог.

— Почем выстрел, отец? — спросил Павел Григорьевич, доставая кошелек.

— Три копейки, — буркнул инструктор, не вынимая папиросы изо рта. — Винтовки не ломать, в потолок не палить.

Отец отсчитал тридцать копеек.

— Десять штук.

Он взял «воздушку» — тяжелую, с темным деревянным прикладом, затертым тысячами щек. Переломил ствол привычным, хищным движением. Вставил крошечную свинцовую пульку-«диаболо» с мохнатым хвостом. Щелкнул стволом вверх.

В этом движении не было ни грамма рисовки. Только голая механика навыка, вбитого в подкорку двадцать пять лет назад.

Юра смотрел на отца и вдруг отчетливо вспомнил: сорок пятый год. Отец в Берлине. Ему тогда было девятнадцать — всего на три года больше, чем Юре сейчас. Он не играл в войнушку. Он убивал, чтобы выжить.

Павел Григорьевич приложился к прицелу. Его спина в сером пиджаке окаменела. Левый глаз сощурился.

Чпок!

В глубине стенда, метрах в десяти, железная белка дернулась и упала.

Отец не улыбнулся. Перезарядил.

Чпок!

Упала утка.

Чпок!

Погасла свеча (самый сложный выстрел, нужно было перебить фитиль, но здесь это была просто лампочка).

Он стрелял ритмично, как метроном. Десять выстрелов — десять трупов железных зверей. Вокруг начали собираться зрители — пара мальчишек с мороженым и какой-то солдат в увольнительной.

— Мастер, — уважительно протянул солдат.

Отец положил винтовку на стойку. Выдохнул дым (он даже не вынул папиросу, пока стрелял). Повернулся к Юре.

— Ну, дерзай, студент. Или слабо после бати?

В его глазах плясали чертики. Ему нравилось быть победителем. Ему нравилось, что жена смотрит на него с восхищением, а дочь визжит: «Папа, ты снайпер!».

Юра подошел к стойке.