Сим Симович – Актер из 69г (страница 31)

Взял винтовку. Она была тяжелой, пахла железом и чьими-то потными ладонями.

В той, другой жизни, он служил. Год «срочки» после института, в начале десятых. Автомат Калашникова, стрельбище раз в месяц. Он не был снайпером, но и мазилой не был. Плюс — руки шестнадцатилетнего подростка не дрожали. Зрение было стопроцентным.

«Главное — дыхание, — напомнил он себе. — Выдох. Пауза. Плавный спуск».

Он зарядил. Прицелился.

Мушка плясала в прорези целика. Сердце бухало. Ему вдруг стало важно не ударить в грязь лицом. Не перед отцом-ветераном, нет. Перед самим собой. Доказать, что он — не просто «артист», не просто «клоун», как думает батя. Что у него тоже есть стержень.

Чпок!

Медведь на заднем плане крутанулся вокруг оси.

— Есть! — взвизгнула Вера.

Юра перезарядил. Теперь он вошел в ритм. Мир сузился до крошечной черной точки в прицеле. Все лишнее — шум парка, мысли о будущем, страхи — исчезло. Был только ствол, палец на спуске и цель.

Чпок. Чпок. Чпок.

Он выбил восемь из десяти. Два раза промазал по вертлявой мельнице.

— Неплохо, — прокомментировал отец, когда Юра положил винтовку. Голос его был ровным, но в нем слышалось удивление. — Рука твердая. Дышишь правильно. Кто учил? Физрук в школе?

— Вроде того, — уклончиво ответил Юра. — И книги читал.

— Книги… — отец хмыкнул, но одобрительно хлопнул его по плечу. Тяжелая, горячая ладонь. — Теоретик. Но результат есть. Ладно, зачет. Не опозорил фамилию.

Юра вытер вспотевший лоб. Он прошел этот тест. Отец признал его право на существование в мире мужчин, пусть и с оговорками.

После душного полумрака тира солнце казалось ослепительным.

— А теперь — карусели! — Вера не забыла обещание. — Папа, ты обещал!

— Я обещал, что вы покатаетесь, — поправил отец, покупая билеты в кассе. — Меня на этих вертушках мутит. Я свое отлетал. Мать тоже пас. Так что, Юрка, принимай командование эскадрильей.

Они подошли к «Вихрю» — огромной цепной карусели, похожей на гигантский гриб, с которого свисали сиденья на длинных цепях.

— Я боюсь, — вдруг шепнула Вера, глядя, как высоко взлетают кресла.

— Не бойся, — Юра взял ее за руку. Ладошка сестры была липкой от сладкой ваты и дрожала. — Я рядом. Будем лететь в соседних креслах. Если что — держи меня за руку.

Они сели. Дядька-контролер проверил цепочки — лязгнул карабином, дернул для верности.

— Поехали! — крикнул он в микрофон.

Карусель дернулась и начала медленно вращаться. Земля поплыла.

Сначала было просто вращение. Лица родителей внизу, машущих руками, начали смазываться. Потом включилась центробежная сила. Кресла пошли вразнос, отклоняясь все дальше от центра, взмывая вверх.

— А-а-а-а! — закричала Вера. Сначала испуганно, потом — восторженно.

Ветер ударил в лицо. Упругий, теплый ветер, пахнущий листвой и свободой.

Юра откинулся на спинку жесткого сиденья. Ноги болтались в пустоте. Земля осталась где-то далеко внизу — пестрая, игрушечная. Люди превратились в муравьев.

Он летел.

В этот момент, на высоте десяти метров над Москвой 1969 года, его накрыло абсолютное, звенящее счастье.

Исчез груз двойной памяти. Исчезла ответственность за будущее. Исчез цинизм тридцатилетнего неудачника. Был только полет. Только свист ветра в ушах. Только крик сестры, которая летела рядом, раскинув руки, как птица.

Он посмотрел вниз.

Вон стоит отец — маленькая фигурка в сером пиджаке, задравшая голову. Рядом мама — яркое пятнышко в горошек. Они стоят и ждут их. Они — якоря. Они держат этот мир, чтобы он не разлетелся на куски.

«Господи, как я вас люблю, — подумал Юра, и к горлу подкатил ком. — Как же я хочу, чтобы вы были счастливы. Чтобы ты, папа, не умер от инфаркта в восемьдесят пятом. Чтобы ты, мама, не плакала ночами. Чтобы ты, Верка, стала космонавтом, черт возьми!»

— Юрка-а-а! Смотри, я лечу-у-у! — орала Вера.

— Лети! — заорал он в ответ, перекрывая шум мотора. — Лети, Верка! Мы выше всех!

Карусель начала замедляться. Мир перестал кружиться, горизонт выровнялся. Они плавно опустились на землю.

Вера спрыгнула с кресла, шатаясь, как пьяный матрос. Глаза у нее были шальными, огромными, в них отражалось небо.

— Еще хочу! — выдохнула она.

— Хватит, космонавт, — рассмеялся отец, ловя ее в охапку. — А то обед обратно попросится. Ну что, герои, нагулялись?

— Нагулялись, — кивнул Юра. Голова кружилась, но это было приятное головокружение.

— Тогда давайте так, — распорядился отец. — Мать с Верой идут смотреть лебедей на пруд, там вроде черных завезли. А мы с Юркой… посидим. Перекурим. Ноги гудят.

Мама посмотрела на отца проницательно. Она поняла: мужикам надо поговорить.

— Идите, — сказала она. — Мы у пруда через полчаса встретимся. Вера, за мной.

Они ушли.

Отец и сын остались одни посреди шумной аллеи.

— Пойдем, присядем, — кивнул отец на свободную лавочку в тени старого дуба.

Они сели. Отец достал пачку «Беломора», смял мундштук привычным жестом «гармошкой». Чиркнул спичкой. Голубоватый, едкий дым поплыл в воздухе.

Он молчал долго. Смотрел на проходящих людей, на детей с шариками. Юра тоже молчал, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Разговор, которого он ждал и боялся, настал.

— Юра, — сказал отец, не глядя на него. — Ты правда решил? Серьезно?

Голос его был глухим, лишенным той бравады, что была в тире.

— Правда, пап.

— В артисты… — отец покачал головой, словно пробуя слово на вкус. — Знаешь, я ведь не против искусства. Я кино люблю. Крючкова люблю, Андреева. «Два бойца» — великий фильм. Но… это они. А ты — мой сын.

Он повернулся к Юре. Лицо его было усталым и беззащитным.

— Я войну прошел, Юра. Я голод видел. Я знаю, что такое, когда жрать нечего, кроме лебеды. И я всю жизнь пахал, чтобы у вас хлеб был. Чтобы у тебя профессия была в руках. Инженер, врач, строитель — это хлеб. Это надежно. А актер…

Отец затянулся глубоко, до кашля.

— Сегодня ты нужен, тебе хлопают. А завтра? Завтра ты никому не нужен. Спился, голос потерял, роль не дали. И что? Зубы на полку? Это зависимая профессия, сынок. Бабская. Ты все время ждешь, что тебя выберут. А мужик сам должен выбирать.

Юра слушал. Он понимал каждое слово. Отец был прав — со своей колокольни, со своим опытом выживания. Он хотел сыну безопасности. Сытости. Стабильности.

— Пап, — Юра наклонился вперед, уперевшись локтями в колени. — Я понимаю. Ты боишься, что я пропаду. Но…

Он подбирал слова. Как объяснить человеку, прошедшему войну, что такое зов души?

— Но у каждого свой станок, пап. Ты строишь самолеты, чтобы люди летали. А я… я хочу строить смыслы. Чтобы люди смотрели и что-то понимали про себя. Это тоже работа. Тяжелая. Потная. Там пахать надо не меньше, чем в гараже.

— Смыслы… — отец усмехнулся грустно. — Сыт смыслами не будешь.

— Буду. Если стану мастером. Ты же мастер? Ты карбюратор с закрытыми глазами перебираешь. Вот и я хочу так. В своем деле.

Отец посмотрел на него долго, внимательно. Взглядом, которым проверяют сварной шов на прочность.

— Вырос ты, — сказал он неожиданно. — Говоришь… складно. Не как пацан. Откуда это у тебя?