Сим Симович – Актер из 69г (страница 28)

Юра вытянул шею, пытаясь разглядеть буквы поверх голов.

Первый лист. Фамилии на «А», «Б», «В»…

Волкова… Воронин… Гаврилов…

Громова.

Сердце пропустило удар.

Громова С. А.

Есть. Жирным, размашистым почерком. Есть!

Юра выдохнул. Первый узел в груди развязался. Теперь дальше.

Лист второй.

Ларионов… Лебедев… Лисицына…

Лоцман.

Лоцман Ю. П.

Фамилия стояла почти в самом низу колонки. Скромно, без восклицательных знаков. Но она была там. Он прошёл. Его мрачный стул, его «политическая» басня, его наглость — всё это сработало. Система приняла вирус.

Он скользнул взглядом выше. Просто для проверки.

Золотницкий И. В.

Ну конечно. Кто бы сомневался. Эта фамилия сияла в верхней трети списка, словно написанная золотыми чернилами.

Вокруг творилось безумие. Кто-то рыдал в голос, сползая по стене: «Нету! Мамочки, нету!». Кто-то визжал от восторга, прыгая и обнимая незнакомых людей. Это была квинтэссенция счастья и горя, спрессованная на пяти квадратных метрах.

Юра начал выбираться обратно. Это было сложнее — толпа напирала, новые волны штурмовали списки, не веря глазам, надеясь, что пропустили, не заметили.

Он вывалился из людского месива, помятый, с оторванной пуговицей на манжете, но с новостью, которая стоила дороже золота.

Света стояла там же, у клумбы. Она уже не сидела — стояла, вцепившись руками в решётку ограды, белая как мел. В её глазах застыл такой ужас ожидания, что Юре стало физически больно.

Он подошёл к ней. Молча.

Света смотрела на него, не смея спросить. Губы её шевелились, но звука не было.

Юра улыбнулся. Впервые за этот бесконечный день — искренне, широко, по-мальчишески.

— Есть, — сказал он просто. — Громова Светлана. Прошла.

Секунда тишины. Осознание.

А потом — взрыв.

Света взвизгнула — тонко, оглушительно, на ультразвуке. Она подпрыгнула и повисла у него на шее, обхватив ногами за талию, как обезьянка.

— А-а-а-а! Юрка! Юрка, мы прошли первый тур! Прошли! Господи! Я знала! Я верила!

Она смеялась и плакала одновременно. Её слёзы текли ему за шиворот, её волосы лезли в лицо, она целовала его куда-то в щёку, в ухо, в нос — хаотично, безумно.

— Мы почти артисты! Мы в Щуке! Ты представляешь⁈

Юра держал её, чувствуя, как колотится её сердце сквозь тонкую ткань блузки. Он улыбался, гладил её по вздрагивающей спине, но внутри, под этой радостью, лежал холодный камень реальности.

— Света, тихо, — шепнул он ей в макушку. — Тихо, задушишь.

— Да пусть задушу! От счастья можно! А ты? Ты же тоже там? Ты сказал «мы»?

— И я там. Лоцман тоже в списке.

— Ура-а-а!

Она наконец отцепилась от него, встала на ноги, но продолжала держать его за руки, прыгая на месте.

— Мы это сделали! Мы им показали! Ты видел лица этих фиф? Видел? Они ревели! А мы прошли!

Юра посмотрел поверх её головы.

У крыльца, в окружении своей свиты, стоял Игорь Золотницкий.

Он не прыгал. Не визжал. Он стоял, небрежно сунув руки в карманы джинсов, и курил. На его лице блуждала ленивая, самодовольная улыбка победителя, который просто забрал свой приз.

Он заметил взгляд Юры.

Золотницкий выпустил струю дыма вверх. Потом медленно перевёл взгляд на Юру. Улыбка стала шире, но глаза остались холодными, льдистыми. Он чуть заметно кивнул — не в знак приветствия, а как обещание. «Я тебя вижу, пролетарий. Мы ещё встретимся».

Юра не отвел взгляда. Он кивнул в ответ. Сухо.

«Встретимся, — подумал он. — Обязательно встретимся. На втором туре. На этюдах. И посмотрим, кто кого».

— Пошли отсюда, — сказал он Свете, потянув её за руку. — Мне душно.

— Пошли! — она сияла, как лампочка в сто ватт. — Пошли на Арбат! Купим лимонада! Я угощаю! У меня рубль есть! Мы должны отпраздновать!

Они вышли со двора училища на улицу Вахтангова, а оттуда свернули на Старый Арбат.

Вечерняя Москва встречала их прохладой и синими сумерками. Зажигались фонари — тёплые, жёлтые шары, плывущие над головами. Из открытых окон доносилась музыка — где-то играл патефон, где-то бренчала гитара.

Света шла, пританцовывая. Она не шла — она летела. Ей казалось, что всё самое страшное позади. Что этот список на стене — это уже диплом, уже «Оскар», уже вечная слава.

Юра шёл рядом, засунув руки в карманы. Он смотрел под ноги, на брусчатку.

— Ты чего такой кислый? — толкнула его плечом Света. — Мы же победили!

— Это не победа, Свет, — сказал он тихо. — Это только допуск к войне.

— К какой войне? Ну ты опять за своё! Вечно ты всё усложняешь. Радуйся! Мы в списке!

— В списке было двадцать человек, Света. А на курс возьмут пятнадцать. Ещё пятерых срежут. А потом, на первом курсе, срежут ещё троих. Это мясорубка. Она только включилась.

Света остановилась. Улыбка сползла с её лица.

— Ну зачем ты так? — протянула она обиженно. — Зачем ты портишь момент? Дай хоть пять минут побыть счастливой.

Юра посмотрел на неё. На её растрёпанную «бабетту», на пятно от туши под глазом, на её живые, горящие глаза.

Он был неправ. Ей шестнадцать. Ей нужно это счастье. Ей нужна эта эйфория, чтобы было топливо идти дальше. Цинизм — это удел стариков. А она должна летать. Пока крылья не подрезали.

Он вздохнул. Подошёл к ней. Взял за руку.

— Ты права, — сказал он мягко. — Прости. Я старый ворчун. Мы победили. Ты была гениальна. И мы сейчас пойдём и выпьем весь лимонад в гастрономе «Смоленский». Идёт?

Света просияла мгновенно, как солнце из-за туч.

— Идёт! И мороженое!

— И мороженое.

Они пошли дальше по Арбату, смешиваясь с толпой гуляющих москвичей. Два маленьких человека в огромном городе. Один — летящий на крыльях надежды, другой — твёрдо ступающий по земле, зная, где расставлены капканы.

Тандем сложился. И впереди у них было лето, полное репетиций, нервов и той самой, настоящей жизни, о которой они оба мечтали.