Сим Симович – Актер из 69г (страница 23)

В её голосе звучала не только ирония, но и страх. Она боялась. Боялась, что не потянет. Боялась, что он увидит её беспомощность. И поэтому нападала первой.

— Играть будем нервами, — спокойно ответил Юра. — Садись.

— Я стоять хочу. У меня энергии — вагон, если я сяду, меня разорвёт.

— Садись, — повторил он, чуть добавив металла в голос. Это был тот самый «режиссёрский» тон, который не допускает возражений. — Энергию — в глаза. Тело — в покое.

Света на секунду сжалась, словно готовясь к прыжку, но потом выдохнула и плюхнулась на стул. Юбка натянулась на коленях. Она тут же начала дёргать ногой — нервный тик.

— Ну? — спросила она, глядя на него в упор. — С чего начнём? С текста? «Я чайка… нет, не то»? Или сразу с поцелуя? — она нервно хохотнула. — Там, правда, поцелуя в ремарках нет, но можно добавить. Для убедительности.

Юра смотрел на неё и видел не наглую девчонку, а испуганного ребёнка, который надел мамины туфли и пытается играть во взрослую жизнь.

— Мы начнём с того, что ты успокоишься, — сказал он. — Ты дрожишь. Видно даже отсюда.

— Я не дрожу! Это… это трепет! Священный трепет перед искусством!

— Это мандраж, Света. Обычный мандраж. Ты боишься меня?

Вопрос повис в пыльном воздухе. За окном кто-то крикнул: «Лёха, пасуй!».

Света перестала дёргать ногой. Взгляд её изменился. Бравада слетела, как шелуха.

— Боюсь, — призналась она тихо. — Ты… ты какой-то не такой, Юрка. Я тебя не понимаю. Вроде свой, с нашего двора, а смотришь… как будто ты меня насквозь видишь. Как рентген.

— Я не рентген. Я хирург, — усмехнулся он. — И сегодня у нас операция на открытом сердце. Без наркоза.

— Добрый ты, — она криво улыбнулась. — Ладно, хирург. Режь. Только не убей.

— Не убью. Но будет больно. Доставай текст. Или ты наизусть?

— Наизусть. Я его три ночи долбила. Мама думала, я с ума сошла, сама с собой разговариваю.

— Отлично. Тогда… — Юра встал, подошёл к двери и щёлкнул выключателем. Лампочка под потолком, тусклая и жёлтая, погасла.

В комнате остались только сумерки. Густой, синий свет вечера лился из окна, расчерчивая пол тенями от решётки. Лица стали размытыми, глаза — глубокими провалами.

— Зачем? — шёпотом спросила Света.

— Чтобы не врать, — ответил он, возвращаясь на место. — В темноте врать труднее. Ты не видишь моих глаз, я не вижу твоих. Мы слышим только голос. А голос не обманешь.

Он сел. Наклонился вперёд, уперевшись локтями в колени.

— Итак. Четвёртый акт. Ночь. Дождь стучит в окна. Треплев один. Он только что порвал свои рукописи. Он знает, что жизнь кончена. И тут приходишь ты.

Света глубоко вдохнула. Её пальцы вцепились в край сиденья.

— Я готова.

— Поехали, — тихо скомандовал Юра из темноты.

Света глубоко вдохнула, набирая в лёгкие воздух, пропитанный пылью и запахом старого пианино. Она выпрямилась на стуле, картинно заломила руки — жест, подсмотренный, видимо, в трофейном кино у какой-нибудь звезды немого экрана, — и начала.

— Зачем вы говорите, что целовали землю, по которой я ходила? — голос её взлетел к потолку, звеня напряжением и ложным пафосом. — Меня надо убить. Я так утомлена! Если бы отдохнуть… отдохнуть!

Это было ужасно.

Это было громко, форсированно и абсолютно фальшиво. Она не говорила — она декламировала. Каждая фраза подавалась как на блюде, с восклицательным знаком в конце. Она играла не живую женщину, сломленную жизнью, а «Трагическую Актрису» с большой буквы Т.

Юра сидел неподвижно, глядя на неё тяжёлым, немигающим взглядом. Он молчал.

Света, не чувствуя отдачи, начала заводиться ещё больше. Ей казалось, что её партнёр «не тянет», что он заснул, и нужно его разбудить, докричаться до него.

— Я — чайка… Нет, не то! — она вскочила со стула, метнулась к окну, взмахнув руками, как крыльями. — Я — актриса. Ну да!

Она обернулась к нему, ожидая реакции. Ожидая, что он подхватит этот накал, встанет, начнёт метаться вместе с ней.

Но Юра остался сидеть.

— Нина… — произнёс он.

Голос его был тихим. Едва слышным. Но в этой тишине было столько свинцовой тяжести, столько мёртвой, выгоревшей тоски, что крик Светы разбился о неё, как стеклянная ваза о бетон.

— Нина, я проклял вас… — продолжил он, не повышая тона, глядя не на неё, а на свои руки, лежащие на коленях. — Я ненавидел вас… рвал ваши письма и фотографии…

— Почему ты шепчешь⁈ — Света вдруг оборвала монолог. Она топнула ногой, каблук гулко ударил в пол. — Лоцман, ты чего бубнишь? Это финал! Это драма! Мы встретились через два года, у нас жизнь сломана, а ты сидишь как мороженая рыба! Где страсть? Где нерв?

Она подлетела к нему, нависла коршуном. Глаза метали молнии.

— Ты мне сцену валишь! Я тебе эмоцию даю, я душу рву, а ты… Ты как будто отчёт в бухгалтерии читаешь! «Я проклял вас…» Тьфу! Треплев застрелился из-за неё, понимаешь? Застрелился! А от твоего Треплева даже муха не сдохнет, только уснёт от скуки!

Юра медленно поднял голову. В синих сумерках его лицо казалось белой маской.

— Сядь, — сказал он.

— Не сяду! Я не могу работать с трупом! Мне партнёр нужен, а не мебель!

— Сядь, Громова.

В голосе лязгнул металл. Света поперхнулась воздухом, замолчала на полуслове. И села. Нехотя, с вызовом, но села.

— Ты душу не рвёшь, — сказал Юра, глядя ей прямо в глаза. — Ты связки рвёшь. И мои уши заодно.

— Я играю!

— Ты кривляешься. Ты изображаешь страдание. «Ах, я чайка, ах, убейте меня!». Это драмкружок при ЖЭКе, Света. Это пошлость.

— Пошлость⁈ — она задохнулась от возмущения. — Да Марк Семёныч говорил, что у меня темперамент…

— К чёрту Марка. И темперамент твой к чёрту, если он холостой. Ты кого играешь? Актрису? Примадонну? Королеву драмы?

— Я играю Нину Заречную!

— Нет. Ты играешь представление Светы Громовой о том, как должна страдать Нина Заречная. Ты любуешься собой в этом страдании. «Посмотрите, как я красиво заламываю руки! Посмотрите, как у меня дрожит голос!».

Юра встал. Подошёл к ней вплотную. Она попыталась отшатнуться, но спинка стула не пустила. Он навис над ней, упёршись руками в сиденье стула по бокам от её бёдер, заперев её в капкан.

— А Нина — не королева. Нина — это баба, которую жизнь мордой об асфальт возила два года. У неё ребёнок умер. Любовник бросил. Она голодала. Она ночевала в дешёвых номерах, где клопы и пахнет щами. Она шла сюда пешком, по грязи, осенью. У неё ноги мокрые. У неё юбка грязная. Ей холодно. Ей есть хочется.

Он говорил тихо, почти шёпотом, но каждое слово вбивалось как гвоздь.

— Сними корону, Света. Сними эту накрахмаленную блузку. Мысленно сними. Ты сейчас не в ДК. Ты в усадьбе, где тебя никто не ждёт. Ты — никто. Ты — лузер. Ты проиграла всё. И ты пришла к единственному человеку, который тебя любил, чтобы просто… согреться. А не концерт ему показывать.

Света смотрела на него широко раскрытыми глазами. В них стояли слёзы — не сценические, а настоящие слёзы обиды и злости.

— Ты… ты жестокий, — прошептала она.

— Я честный. А Чехов жестокий. Он не любит красивых поз.

Юра выпрямился, отошёл к окну. Повернулся к ней спиной, глядя на пустеющий двор.

— Забудь текст. Забудь, что ты актриса. Представь меня. Просто меня. Юрку. Представь, что мы с тобой дружили. Любили друг друга. А потом ты уехала. За славой, за красивой жизнью. А я остался здесь, в этом пыльном классе. И вот ты вернулась. Побитая, уставшая. А я всё ещё здесь. И я всё ещё помню, как ты меня предала. Но я всё ещё… жду.

Он обернулся.

— Попробуй поговорить со мной. Не с Треплевым. Со мной.

В комнате повисла тишина. Тягучая, плотная. Слышно было, как жужжит муха, бьющаяся о стекло.