Сим Симович – Актер из 69г (страница 25)

В коридоре было темно. Только в конце, у лестницы, горела дежурная лампа. И там, в круге света, прислонившись к колонне, стоял Марк Семёнович.

Он не ушёл. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на них. Очки его бликовали, скрывая выражение глаз.

Юра и Света замерли.

— Ключ Зинаиде отдайте, — произнёс Гельфанд. Голос его был сухим, лишённым привычной экспрессии. — Она ругается, что домой пора.

— Марк Семёныч, мы… — начала было Света.

— Я слышал, — перебил он. — Дверь тонкая.

Он помолчал, разглядывая их — растрёпанных, с красными глазами, похожих на выживших после кораблекрушения.

— Берегите друг друга, — сказал он вдруг совсем другим тоном — мягким, отеческим. — Текст опасный. Чехов людей ест и не давится. Если будете так репетировать каждый раз — до экзаменов не доживёте. Сгорите.

— Мы постараемся… дозированно, — ответил Юра.

— Дозированно… — Марк хмыкнул. — У вас не получится. Вы оба — спички. Ладно, валите. Артисты.

Он махнул рукой и побрёл по коридору в свой кабинет, шаркая стоптанными туфлями. Маленький, смешной человек, который любил театр больше жизни и который только что понял, что эти двое детей переросли его кружок за один вечер.

Юра и Света спустились вниз. Зинаида Петровна, ворча, забрала ключ.

Они вышли на улицу Алабяна. Ночь накрыла Москву звёздным куполом. Воздух был свежим, прохладным.

Они шли к ларьку с мороженым, не держась за руки, но чувствуя плечо друг друга. Слова действительно были не нужны. Всё, что нужно, было сказано там, в темноте пятого класса. И то, что не было сказано — тоже было услышано.

Юра посмотрел на профиль Светы. Она слизывала с губы остатки помады и смотрела на звёзды.

«Вот так, — подумал он. — Первый акт сыгран. Занавес. Аплодисменты. А теперь — жизнь».

Глава 9

Переулок имени Вахтангова в то утро напоминал растревоженный улей, в который какой-то шутник плеснул кипятка. Июньское солнце, уже с десяти утра начавшее свою карательную операцию против москвичей, заливало узкое пространство между домами белым, безжалостным светом. Асфальт плавился, источая тяжёлый дух битума, но этот запах тонул в другом, куда более сложном и едком коктейле ароматов.

Здесь пахло дешёвой пудрой «Кармен», смешанной с потом сотен молодых тел. Пахло валокордином и мятными каплями — запахом страха, который, казалось, пропитал даже кирпичные стены училища. Пахло лаком для волос, табачным дымом «Примы» и болгарской «Стюардессы», пылью, надеждой и отчаянием.

Толпа бурлила. Она не стояла на месте, она перетекала, вибрировала, гудела на тысячи голосов. Это был тот самый конвейер, та самая «мясорубка», о которой предупреждал Вершинин. Сотни, тысячи абитуриентов со всего Союза. Девочки с тугими косами из сибирских деревень, прижимающие к груди томики Есенина. Модные москвички с высокими начёсами и подведёнными стрелками, обсуждающие последние сплетни «Современника». Парни в мешковатых пиджаках с чужого плеча, бубнящие под нос Маяковского, размахивая руками в такт невидимому ритму.

Шум стоял невообразимый. Какофония из обрывков басен, монологов, истерического смеха и шёпота.

— Ворона каркнула… нет, не так! Сыр выпал…

— Любите ли вы театр так, как я люблю его…

— Ой, мамочки, я туфлю натёрла, как я пойду…

— Кто последний в сто четвёртую? За кем занимали?

Юра стоял у самой стены здания, в тени небольшого козырька, стараясь сохранять то самое «публичное одиночество», которое они с Константином Борисовичем отрабатывали последние две недели. Он смотрел на это человеческое море глазами взрослого, циничного человека, который знает статистику. Из этой тысячи пройдут двадцать. Остальные уедут домой плакать в подушку, пойдут в инженеры, в учителя, на завод, или вернутся через год, чтобы снова штурмовать эту крепость.

Это было жестоко. Но это было честно. Естественный отбор в чистом виде. Выживает не самый умный и не самый красивый. Выживает тот, у кого шкура толще, а нервы — как стальные канаты.

Рядом со ним, прижавшись спиной к шершавой штукатурке, стояла Света.

Её трясло.

Не той мелкой, возбуждённой дрожью, которая была перед репетицией в пятом классе, а крупной, нутряной дрожью паники. Она была бледной, несмотря на жару. Зелёные глаза метались по лицам конкуренток, выхватывая детали, которые убивали её самооценку.

— Посмотри на неё… — прошептала она, вцепившись в локоть Юры так, что ногти впились в кожу через ткань рубашки. — Вон та, в голубом платье. Это же шёлк! И туфли… Юр, это чешские туфли. И держится как королева. А я?

Она опустила взгляд на свои сандалии, на простое ситцевое платье, которое ещё вчера казалось ей вполне приличным, а здесь, на фоне столичного бомонда, вдруг превратилось в сиротскую робу.

— Я чучело, Юра. Чучело огородное с окраины. Куда я лезу? Там же элита. Там же дочки профессоров. У них дикция — как ручеёк журчит. А я «гэкаю». Я не пойду.

Она дёрнулась, пытаясь отлепиться от стены и нырнуть в толпу, прочь от этой страшной двери.

— Пусти! Я домой поеду. Скажу маме, что заболела. Что очередь не дошла. Пусти!

Юра перехватил её руку. Жёстко, по-мужски, фиксируя запястье. Рывок — и он припечатал её обратно к стене.

— Стоять, — голос его был тихим, но он перекрыл гул толпы. — Куда собралась? В библиотеку? Формуляры заполнять?

— Да хоть в библиотеку! — в глазах у неё стояли слёзы. — Лучше шёпотом, чем так позориться! Ты посмотри на них! Они же богини!

Юра посмотрел. Он видел ту самую девушку в голубом шёлке. Красивая. Правильная. Холодная, как мороженая треска. Она стояла в кругу подруг и жеманно курила длинную сигарету, оттопырив мизинец.

— Богини? — переспросил он с усмешкой. — Света, разуй глаза. Это не богини. Это глина. Красивая, упакованная в импортные шмотки, но глина. Сырая и холодная.

Он наклонился к её уху, обдав горячим шёпотом:

— У них внутри пусто. У них папа-профессор и дача в Переделкино. Они сытые. А сытый артист — это мёртвый артист. Им нечего сказать, кроме чужого текста. А ты…

Он сжал её плечи, заставляя смотреть себе в глаза.

— А ты — голодная. Ты злая. У тебя внутри атомный реактор, забыла? Ты огонь, Громова. А они — фарфор. Огонь фарфор не боится. Огонь его либо закаляет, либо плавит в лужу. Иди и расплавь их. Сожги этот шёлк к чертям собачьим.

Света замерла. Она тяжело дышала, глядя на него, как на безумного пророка. Её зрачки расширились, впитывая его уверенность, его злость, его силу.

— Я боюсь, — выдохнула она, но уже без истерики. Просто констатируя факт.

— И правильно делаешь. Страх — это топливо. Залей его в бак и жми на газ. Если не боишься — значит, тебе всё равно. А тебе не всё равно. Ты жить хочешь или существовать?

— Жить…

— Тогда поправь волосы. Вытри сопли. И смотри на них не как на богинь, а как на декорации. Они — фон. Ты — главная героиня. Поняла?

Она шмыгнула носом, провела ладонью по волосам, убирая выбившуюся прядь. Взгляд её начал меняться. В зелёных глазах снова появился тот хищный огонёк, который Юра видел на репетиции.

— Фон… — повторила она. — Ладно. Фон так фон.

— Вот и умница. Держись за меня. Я твой якорь. Пока я рядом, тебя не снесёт.

Они двинулись сквозь толпу, прокладывая путь локтями. Юра шёл первым, работая ледоколом, Света — в его кильватере.

Ближе к крыльцу училища публика менялась. Если на периферии толпились в основном перепуганные провинциалы и мамы с корзинками пирожков, то здесь, в эпицентре, кучковалась «золотая молодёжь».

Здесь пахло не «Кармен», а дорогим табаком и французским парфюмом. Здесь не зубрили басни — здесь лениво обсуждали вчерашнюю вечеринку в Доме литераторов и новые пластинки «Битлз», привезённые чьим-то папой из Лондона.

В центре одной такой компании, вальяжно развалившись на скамейке, сидел парень.

Он был великолепен той небрежной, барской красотой, которая даётся только по праву рождения. Высокий, светловолосый, с тонкими, аристократическими чертами лица. На нём была белоснежная рубашка с расстёгнутым воротом, из-под которой виднелась золотая цепочка, и — о боги! — настоящие, тёмно-синие джинсы. «Ливайс» или «Рэнглер», Юра сходу не определил, но в 1969 году в Москве это было равносильно тому, чтобы приехать на прослушивание на личном «Мерседесе».

Он курил. Не «Приму», не «Яву». В руке дымилась красно-белая пачка «Мальборо». Он держал сигарету так, словно делал одолжение табачной фабрике, соглашаясь потреблять её продукцию.

Вокруг него свитой вились две девицы и парень попроще, ловя каждое его слово.

— … И батя говорит Любимову: «Юра, ну какой Гамлет? Высоцкий хрипит, он не принц, он грузчик». А Любимов упёрся… — вещал блондин ленивым баритоном.

Света, проходя мимо, невольно замедлила шаг. Джинсы. «Мальборо». Разговоры про Любимова на «ты». Это был тот мир, о котором она только читала в журналах. Она засмотрелась. Открыла рот, как девчонка из глухой деревни, увидевшая живого слона.

И блондин это заметил.

Он прервал рассказ, медленно повернул голову. Его голубые, водянистые глаза скользнули по Свете — сверху вниз, от растрёпанной причёски до стоптанных сандалий. Скользнули брезгливо, как по грязному пятну на скатерти.

— О, — произнёс он достаточно громко, чтобы слышала вся его свита. — Народные массы подтягиваются. Девушка, а вы адресом не ошиблись?

Света застыла. Краска залила её лицо мгновенно, до самых ушей.