Сим Симович – Актер из 69г (страница 26)

— Что? — переспросила она растерянно.

— Я говорю, навигация сбилась, — блондин выпустил струю дыма прямо в её сторону. — ПТУ текстильщиков имени Клары Цеткин на соседней улице. Там как раз набор швей-мотористок. Фактура у вас… самая подходящая. Крепкая.

Свита захихикала. Девицы прыснули в кулачки, парень-подпевала загоготал.

Это был удар ниже пояса. Публичная порка. Света сжалась, словно её ударили хлыстом. Её руки задрожали, губы скривились, готовые вот-вот искривиться в плаче. Она была беззащитна перед этим лощёным хамством. Она не знала их языка, их кодов, их права на унижение.

Юра, который уже прошёл на пару шагов вперёд, остановился.

Внутри него не вспыхнула ярость. Нет. Вспыхнул холод. Тот самый абсолютный ноль, который бывает в открытом космосе.

Он медленно развернулся. Подошёл к скамейке. Спокойно, без суеты. Встал так, чтобы перекрыть солнце, падающее на блондина.

— Проблемы с географией? — спросил он. Голос его был ровным, тихим, но в нём звенела такая сталь, что смешки свиты мгновенно затихли.

Блондин поднял глаза. Прищурился, оценивая нового игрока. Потёртые брюки, простая рубашка, кеды. Ничего опасного. Очередной пролетарий.

— А тебе чего, защитник униженных и оскорблённых? — лениво протянул он. — Тоже в мотористы хочешь? Или в грузчики? Могу составить протекцию, у нас на даче забор покосился.

— Встань, — сказал Юра.

Это не было просьбой. Это была команда. Такая, какую дают собаке. Или солдату перед расстрелом.

Блондин удивился. На его лице отразилось искреннее непонимание: как этот смерд смеет так разговаривать с патрицием?

— Чего? — он усмехнулся, но в глазах мелькнула тревога. — Ты не перегрелся, парень? Вали отсюда, пока я…

Юра сделал полшага вперёд. Вторгся в личное пространство. Наклонился. Теперь его лицо было на уровне лица сидящего мажора.

В глазах Юры не было шестнадцатилетнего пацана. Там был тридцатичетырёхлетний мужик, который видел вещи пострашнее, чем наглый сынок дипломата. Там была тьма. Тяжёлая, взрослая, опасная тьма.

— Я сказал: встань, когда с тобой разговаривают, — повторил Юра почти шёпотом. — Или папа не научил хорошим манерам? Забыл рассказать, что хамить женщинам — это не признак элиты, а признак лакея?

Блондин дёрнулся. Слово «лакей» ударило больно. Он попытался вскочить, сохранить лицо, но поза сидящего была невыгодной. Он оказался в ловушке.

— Ты кто такой вообще? — прошипел он, отбрасывая окурок. — Ты знаешь, с кем ты говоришь? Я — Золотницкий. Игорь Золотницкий. Мой отец…

— Твой отец, наверное, достойный человек, раз ему не стыдно носить эту фамилию, — перебил Юра. — А вот тебе она велика. Жмёт.

Он выдержал паузу, глядя Золотницкому прямо в зрачки, не давая отвести взгляд. Дуэль взглядов длилась секунды три, но показалась вечностью. И Игорь моргнул первым. Он отвёл глаза. Он сломался. Потому что за его спиной был только папа и джинсы, а за спиной Юры — опыт двух жизней.

— Я — тот, кто займёт твоё место, Игорь, — сказал Юра, выпрямляясь. — Бюджетное место. Так что привыкай подвинутся.

Он повернулся к Свете, которая стояла, забыв дышать, и смотрела на него так, словно он только что убил дракона.

— Пойдём, Света. Нас ждут. Не будем мешать гражданам готовиться к карьере швей-мотористок. Судя по уровню интеллекта, им это ближе.

Он взял её под руку — галантно, бережно — и повёл к дверям училища. Спиной он чувствовал, как Золотницкий сверлит его взглядом, полным бессильной, ядовитой ненависти.

— Ты… ты псих, — прошептала Света, когда они отошли. — Ты знаешь, кто это? Это же Золотницкий! Его отец в «Войне и мире» играл! Он тебя сожрёт!

— Пусть подавится, — буркнул Юра. — Зубы обломает.

Но внутри он понимал: он только что нажил врага. Серьёзного, ресурсного врага. Война началась ещё до первого звонка.

Но отступать было некуда. Впереди была тяжёлая дубовая дверь, за которой решалась судьба. И сейчас он толкнёт эту дверь ногой.

Коридор второго этажа был похож на предбанник чистилища. Здесь уже не шумели. Здесь царила та ватная, звенящая тишина, которая бывает в больницах перед операционной. Люди сидели на банкетках вдоль стен, уткнувшись в колени, шевелили губами, повторяя тексты, или просто смотрели в одну точку, прощаясь с мечтой.

Из-за высоких, обитых дерматином дверей доносились приглушённые голоса. Иногда — обрывки пения. Иногда — топот, словно там кого-то били. Иногда — громкий хохот комиссии, от которого у сидящих в коридоре холодело внутри: смеются — значит, издеваются.

— Громова! — гаркнул секретарь, щуплый паренёк в очках, выглянувший из двери. — Кто Громова? Заходим!

Света вздрогнула всем телом. Посмотрела на Юру дикими глазами.

— Дыши, — шепнул он ей, сжав ледяную ладонь. — Ты — огонь. Они — дрова. Иди.

Она кивнула, судорожно выдохнула и шагнула в проём. Дверь захлопнулась, отрезая её от мира.

Юра остался ждать. Он прислонился ухом к прохладному косяку. Слышимость была плохая, но различить интонации было можно.

Сначала Света что-то бормотала. Видимо, отвечала на анкетные вопросы. Потом повисла пауза. И началсь басня.

Крылов. «Стрекоза и Муравей».

Юра поморщился. Света читала быстро, сбивчиво, «давала» лишнего наигрыша. Голос звенел на высоких нотах, срываясь в визг. Это было плохо. Это было «тюзовски». Комиссия молчала — страшный признак. Они даже не останавливали, просто давали ей утонуть.

«Остановись, дура, — мысленно молил Юра. — Перестань скакать. Включи низы».

Словно услышав его, за дверью что-то изменилось. Голос Светы оборвался на полуслове. Тишина длилась секунд пять.

А потом она заговорила снова.

Но это была уже не басня.

— Я — чайка… — донеслось из-за двери.

Тихо. Глухо. Без звона.

Юра закрыл глаза, представляя, что там происходит. Он знал этот тон. Тон исповеди.

— Нет, не то… Я — актриса… Ну да…

Голос за дверью крепчал, наполнялся той самой тёмной, вибрирующей силой, которую они нащупали в пятом классе. Она не играла перед комиссией. Она рассказывала им свою боль. Про маму-библиотекаршу, про шёпот, про страх быть никем.

За дверью стало совсем тихо. Комиссия перестала скрипеть стульями. Перестала шуршать бумагами. Магия работала. Огонь плавил фарфор.

— … Груба жизнь! — выкрикнула Света финальную фразу, и в этом крике было столько отчаяния, что даже парень-секретарь, стоявший рядом с дверью, перестал ковырять в носу и замер.

Пауза. Долгая, тягучая пауза.

— Достаточно, — раздался мужской голос. Спокойный, без насмешки. — Идите, деточка. Следующий!

Дверь распахнулась. Света вывалилась в коридор, как из горящего танка — красная, растрёпанная, с безумным взглядом.

— Ну как? — она схватила Юру за грудки. — Я всё забыла! Я басню скомкала! А потом… потом меня понесло! Юра, я бред несла?

— Ты их сделала, — он быстро, ободряюще сжал её плечи. — Я слышал тишину. Это победа. Иди воды попей, тебя трясёт.

— Следующий! Лоцман!

Юра отпустил её, поправил воротник рубашки. Глубоко вдохнул, загоняя внутрь всё лишнее: волнение, шум коридора, лицо Золотницкого.

Включил «ноль». Включил «хирурга».

Шаг. Порог.

Аудитория была огромной, залитой солнцем. Паркет блестел. Вдоль длинного стола, накрытого зелёным сукном, сидели боги.

В центре — ректор, Борис Евгеньевич Захава. Массивный, седой, с лицом римского патриция. Рядом — Этуш, молодой, с хитрым прищуром Саахова, которого вся страна знала по «Кавказской пленнице». Ещё какие-то люди, уставшие, потные, обмахивающиеся веерами из анкет. Перед ними стоял графин с тёплой водой и гора папок.

Они смотрели на Юру без интереса. Очередной мальчик. Рубашка в клетку, брюки пузырятся. Фактура средняя. Герой-любовник? Вряд ли. Характерный? Может быть. Социальный герой? Скорее всего.

— Фамилия? — спросил Этуш, не глядя на абитуриента, что-то помечая в списке.

— Лоцман. Юрий Павлович.

— Лоцман… — Этуш хмыкнул. — Корабельная фамилия. Ну что ж, Юрий Павлович, куда плывём? Что читать будем?