Сим Симович – Актер из 69г (страница 12)

Может быть, счастье — это не наличие бесконечного комфорта, а наличие понятной, выполнимой задачи? Вот картошка — она грязная. Ты берёшь нож. Она становится чистой. Ты молодец. Хаос отступил на шаг. Простая, линейная логика, которой так отчаянно не хватало в том, другом мире, где результат работы часто был виртуальным, невидимым и никому не нужным.

Звук открывающегося замка входной двери прозвучал неожиданно громко, разорвав тишину. Часы на стене — пластмассовая сова с двигающимися глазами — показывали час дня. Обед.

Дверь распахнулась, и в коридор буквально влетела, принеся с собой волну жаркого воздуха, запаха раскалённого асфальта и цветочных духов, мама. Антонина Фёдоровна.

Она была раскрасневшейся, слегка запыхавшейся, с выбившейся из прически светлой прядью. В руках — неизменная сетчатая авоська, в которой призывно звякнула бутылка кефира с зелёной крышечкой из фольги и белел бумажный свёрток — судя по запаху, докторская колбаса, добытая в обеденный перерыв.

— Уф, ну и пекло! — выдохнула она, сбрасывая туфли и устало опираясь плечом о косяк. — Просто Ташкент какой-то, а не Москва! Думала, расплавлюсь прямо на асфальте, пока от ЖЭКа добегу.

Она подняла глаза, моргая, привыкая к полумраку коридора, и увидела картину, от которой замерла на месте: кухня, чистая посуда в сушилке, и сын, спокойно орудующий ножом над миской с картошкой. Во взгляде мелькнуло искреннее удивление, смешанное с какой-то робкой, недоверчивой радостью. Оригинальный Юрка, судя по всему, не часто баловал родителей подобными приступами хозяйственной инициативы.

— Юрочка? — она прошла на кухню, ставя авоську на клеёнчатый стол. — Ты… картошку чистишь?

— Привет, мам, — очередной очищенный клубень булькнул в кастрюлю с холодной водой. — Решил помочь. Ты же уставшая придёшь, пока почистишь, пока сваришь… А так — сразу на сковородку. Времени сэкономим.

Антонина Фёдоровна подошла ближе. Её ладонь легла на макушку — горячая, чуть влажная. Пальцы ласково взъерошили волосы.

— Золото ты моё, — голос прозвучал тихо, с той особой интонацией материнской гордости, от которой у взрослого мужчины внутри всё сжалось. — Вот спасибо. А я бегу и думаю: сейчас приду, там посуда горой, есть нечего, опять к плите вставать… А тут такой сюрприз. Повзрослел ты, сын. Прямо на глазах меняешься. Не узнаю иногда.

— Просто скучно стало, — пришлось пожать плечами, стараясь не переигрывать роль идеального пионера-героя. — Делать-то нечего. Книжки все перечитал, по телевизору профилактика до вечера, во дворе никого.

— Скучно ему… — мама развязала лёгкий газовый платок на шее, подошла к раковине, плеснула прохладной водой в лицо, смывая дорожную пыль. — Счастливый человек. Скучно. А тут квартальный отчёт на носу, главбух лютует, цифры перед глазами пляшут, как в калейдоскопе. Ещё и в местком дёргают.

Она достала из авоськи кефир, ловко сковырнула ногтем крышечку, налила густую белую жидкость в гранёный стакан. Села напротив, вытянув уставшие ноги в капроновых чулках.

— Ох, гудят… — пожаловалась она, делая первый глоток и оставляя над верхней губой белые усы, которые тут же машинально слизала. — Весь день на ногах бегала. Ещё справку надо было взять для отца. Народу — тьма, очереди. Все злые от жары.

Последняя картофелина была очищена и отправлена в кастрюлю. Руки вытерты вафельным полотенцем.

— Ты бы полежала, мам. У тебя же обед всего час. Я сам пожарю, не проблема. Ты отдыхай.

— Да какое там полежала, — она махнула рукой, но в глазах светилась благодарность. — Надо ещё пуговицу отцу пришить, оторвал на пиджаке утром, растяпа. И Светку встретила, соседку нашу, Громову, из второго подъезда.

При имени «Света» внутренний локатор, настроенный на поиск сюжетных поворотов, тревожно пискнул. Внешне ни один мускул на лице не дрогнул, но уши навострились.

— Громову? — вопрос прозвучал максимально безразлично, как и положено подростку, которого девчонки интересуют постольку-поскольку. — И что она?

— Да несётся, как угорелая, — мама отломила кусочек хлеба. — С тубусом под мышкой, чешки в пакете болтаются, волосы растрёпаны. Я ей говорю: «Света, ты куда летишь, пожар где?». А она, представляешь, глаза дикие: «Тётя Тоня, опаздываю! У нас в ДК прогон генеральный, Марк Семёнович убьёт, если опоздаю!».

— В ДК? — нож замер над разделочной доской.

— Ну да, в «Красный Октябрь». Она ж там в театральном кружке занимается, ты разве не знал? — мама посмотрела с лёгким прищуром. — Они там какую-то пьесу ставят. Горького, кажется. «На дне». Господи, нашли что ставить детям… Мрак один, пьяницы, ночлежки, беспросветность. Нет бы про любовь что-нибудь, про светлое, про строителей…

Слова про репертуарную политику и строителей пролетели мимо ушей. В голове с сухим щелчком сложился пазл.

Дом Культуры. «Красный Октябрь». Театральный кружок. Генеральный прогон.

Вот оно. То, что искалось последние два дня. Не абстрактное «надо бы поступить в училище», а конкретная, осязаемая, физическая точка входа. Место, где есть сцена — пусть маленькая, пусть скрипучая. Место, где есть кулисы, запах пыли и грима. Место, где можно начать игру.

— И что, — слова подбирались аккуратно, чтобы не выдать чрезмерного интереса, — серьёзный там кружок?

— Говорят, сильный, — кивнула мама, допивая кефир. — Этот Марк Семёнович, их руководитель, он же фанатик. В хорошем смысле слова. Днюет и ночует там. У него ребята потом и в ГИТИС поступают, и в Щепку. Светка-то вон как загорелась, только о театре и говорит, мать её жалуется: учиться бросила, одни репетиции на уме, в голове ветер.

Она вздохнула, глядя в окно, где лениво проплывало пухлое облако.

— Артисты… Красивая жизнь со стороны, конечно. Цветы, аплодисменты, кино. Только тяжёлая, неблагодарная. У меня подруга была в молодости, тоже мечтала, грезила сценой. Поступила даже в училище. А потом замуж вышла, дети пошли, быт заел — и всё. Теперь в библиотеке работает. Жалеет, наверное, всю жизнь…

Она замолчала, погрузившись в свои воспоминания, вертя в руках пустой стакан.

А взгляд Юры был прикован к своим рукам, пахнущим сырой картошкой. Внутри, в районе солнечного сплетения, начинал разгораться знакомый, хищный огонёк. Азарт охотника, почуявшего след. Азарт профессионала, увидевшего возможность работы.

ДК «Красный Октябрь». Улица Алабяна. Это же совсем рядом, две остановки на троллейбусе или двадцать минут быстрым шагом через дворы.

— Мам, — Юра решительно встал, беря тяжёлую чугунную сковородку с полки. — Я пожарю, ты не вставай. А потом… я прогуляюсь, ладно?

— Прогуляйся, конечно, — мама улыбнулась, закрывая глаза и откидывая голову на спинку стула. — Погода хорошая, чего дома сидеть. Только к ужину приходи, отец обещал рыбу принести, чистить будем. Помощник ты мой.

— Приду, — обещание прозвучало твёрдо.

Картошка нарезалась ровными, тонкими брусочками — привычка повара-любителя и вечного холостяка никуда не делась даже в новом теле. Масло зашипело на сковороде, выбросив облачко пара, золотистые ломтики начали покрываться аппетитной корочкой. Но мысли были уже далеко от кухни.

Воображение рисовало этот ДК. Сталинский ампир, высокие потолки с лепниной, скрипучий паркет, запах канифоли. И этот Марк Семёнович — «фанатик». Это было интересно. Фанатики — самые полезные люди в искусстве, если уметь с ними работать. Или самые невыносимые.

Еда была проглочена быстро — жареная картошка со сметаной и ломтем чёрного хлеба, вкусная до головокружения, но сейчас она была лишь топливом. Внутри тикало: «Пора. Время уходит. Ты сидишь на кухне, жуёшь хлеб, а там, в подвале, происходит магия. Пусть любительская, пусть корявая, но магия».

Смена декораций. Снять домашние треники с вытянутыми коленками. Надеть те самые брюки — мама успела застирать травяные пятна, и они почти высохли, лишь слегка влажные на коленях, что даже приятно в такую жару. Чистая рубашка — на этот раз в мелкую клетку, более демократичная, не такая парадная. Причесаться перед зеркалом в прихожей.

Из мутноватого стекла на него смотрел симпатичный советский паренёк. Немного лопоухий, с непослушным вихром на макушке, который никак не хотел ложиться ровно. Но взгляд… Взгляд нужно было прятать. В нём было слишком много решимости. Слишком много знания о том, как устроен этот мир. Слишком много взрослого цинизма.

— Ну что, Юрий Павлович, — шёпот был едва слышен. — Идём в народ? Посмотрим, чем дышит местная самодеятельность. Только умоляю: не лезь с советами. Ты — никто. Ты — школьник. Наблюдай. Впитывай. Молчи.

Отражение подмигнуло в ответ — задорно, по-мальчишески, словно соглашаясь с правилами игры.

— Мам, я ушёл! — крик от двери был бодрым.

— Кепку надень, голову напечёт! — донеслось из комнаты сонным голосом.

Старая отцовская кепка с длинным козырьком была нахлобучена поглубже, скрывая «взрослые» глаза. Дверь подъезда распахнулась, выпуская в раскалённый полдень.

Ступени мелькали под ногами. Улица встретила зноем, запахом плавящегося гудрона и шумом Ленинградского проспекта. Но теперь этот шум не раздражал и не утомлял. Он звал.

Направление было известно. Улица Алабяна, дом 12.

Там, за облупленными колоннами и тяжёлыми дубовыми дверями, начиналась дорога домой. Не в квартиру номер тридцать четыре, а в тот настоящий дом, который был потерян в будущем и который обязан был найтись снова в прошлом. В театр.