SilverStar – Сказания о гонце из забытого княжества: Гонец Чёрного Бора. (страница 6)

Ярослав слушал, не перебивая. Когда Гриша закончил, в комнате повисло долгое молчание. Князь повернулся. Его лицо было бледным, а в глазах горел сложный огонь: страх, гнев и какое-то горькое понимание.

— Я сразу понял, что ты врёшь, — тихо произнёс Ярослав. — Вернее, не договариваешь. Слушай Гриша, не все это знают, но ты мой доверенный, мы с тобой с детства вместе росли. Так вот, есть в моём роду предание о том, что мой прапрадед Всеволод, основавший Черноборск, заключил с этим Бором… договор. Он, тогда, с остатками своей дружины бежал в эти места, после междоусобицы. Это был глупый, отчаянный договор. «Мы тебя не трогаем, ты нас не трогаешь. За это назначалась дань». Дань та была… страшной, князь Всеволод отдал своего второго сына духу Чёрного Бора. — Он с силой сжал бересту, — Что если это не сказки? Что если дух Чёрного Бора разгневался на что-то? Что же произошло в Заозерье?

Гриша остолбенел.

— Неужели в роду Мшарынских есть такое предание? Ты знал об этом и молчал? А что если твоё молчание и стало причиной? Люди забыли и сделали что-то…

— Знал… Но думал, что это всё сказки. Не думал, что это будет так… — он искал слово и не нашел, — И эта весть… — Он развернул бересту. — Это не просто предупреждение, Гриша. Это — вызов. Договор нарушен. С его стороны. Или с нашей. «Оно» вышло за старые границы. И теперь… теперь «оно» требует чего-то. Возможно, новой дани?

— Что будем делать? — спросил Гриша, чувствуя, как холодный ужас снова подползает к сердцу, но теперь смешанный с яростью. Его отец, его друг князь, все эти люди — они были пешками в какой-то древней, безумной игре?

— Не знаю, — честно признался Ярослав. Его взгляд стал отрешенным. — Мне нужно подумать. Одному. А ты… будь начеку. Серафим что-то почувствовал. Он ненавидит всё, что пахнет старыми богами и договорами с лесом. Для него это — бесовщина, подлежащая очищению огнём. И он не остановится. Иди. И… спасибо, что сказал правду.

Гриша вышел, и тяжёлые дубовые двери палаты закрылись за ним с тихим щелчком. Он стоял в полутемных сенях, пытаясь переварить услышанное. Договор. Дань. Его отец… мог знать?

Из тени у стены отделилась чёрная фигура. Серафим. Он подошёл так тихо, что Гриша вздрогнул.

— Долго беседовали, — произнёс поп, и его голос был сладок как яд. — О чём? Может, о том, что не решился сказать при всех? О видениях? О голосах? О твоём визите к старому болотному черту, что травки ворожит?

— Это не твоё дело, отче, — сквозь зубы проговорил Гриша, пытаясь обойти его.

Серафим преградил ему путь. Его лицо приблизилось, и Гриша увидел в его глазах не фанатичный огонь, а холодный, расчётливый ум.

— О, это дело всей паствы! Ты принёс сюда скверну, гонец. Я чувствую её на тебе. Запах тления и старых костей. Ты общался с тем, что противно Господу. И князь, видно, замешан в этих… тёмных делах. — Он понизил голос до зловещего шёпота. — Я буду молиться за твою душу, Григорий. Молиться усердно. Чтобы Господь осветил тебя и выжег из тебя эту нечисть. А если не выжжет… ну, есть и другие способы очищения. Огонь, например, хорошо очищает.

Он отступил, скрывшись в тени, словно и не было его. Гриша, сжав кулаки, пошёл прочь, чувствуя, как ненависть и страх борются в его груди. Угрозы попа были не пустым звуком.

Он вышел во двор, к вечернему небу. Воздух был тёплым, пахло дымом и цветущей черёмухой. Где-то смеялись. Где-то плакал ребёнок. Жизнь.

А он почувствовал слабую, едва уловимую вибрацию. Как будто что-то внутри неё отозвалось на каменные стены Черноборска, на древний перстень на руке Ярослава, на молитвы Серафима и заклинания Чаровлада. Как будто семя, принесённое из Чёрного Бора, начало прорастать, пуская невидимые корни в эту новую почву.

Круги, как сказал старик, только начали расходиться. И Гриша Васильев сын стоял в самом их центре.

Глава 4. Свидетельства из Ларца.

Тишина в княжеских покоях после ухода Гриши была гулкой и тяжёлой, наполненной невысказанными словами и тенью давнего предания. Ярослав Мшарынский не лёг. Он стоял у стола, на котором лежали рядом две бересты: одна, присланная из Заозерья, тёмная от крови, и вторая, чистая, с хозяйственными распоряжениями, теперь казавшаяся жалкой и незначительной.

Договор. Дух Чёрного Бора. Второй потомок.

Слова, сказанные им Грише, висели в воздухе, обретая чудовищную плотность. Князь всегда считал это сказкой. Страшной, как те, что няньки рассказывают у печи, чтобы дети не шалили. Легендой рода, призванной объяснить, почему Мшарынские так и не пошли дальше на север, за Чёрный Бор. Красивой и мрачной метафорой.

Но вид Григория, его глаза, выжженные изнутри ужасом, и эта береста, от которой веяло холодом могилы… Это не было метафорой.

«Отец говорил… ларец. Родовой ларец».

Ярослав отшвырнул от себя стул и подошёл к резному дубовому киоту в углу, где стояла походная икона Спаса – память о его крестителе, том что служил отцу ещё до грека Серафима. С детства он помнил наказ отца: «За иконой – не наше, княжеское, а родовое. Наше – тяжёлое. Передашь сыну».

С благоговейной, болезненной неловкостью он снял икону. За ней в стене была неглубокая ниша, заложенная плоским камнем. Пальцы скользнули по холодной поверхности. Камень поддался с тихим скрежетом, открыв чёрную пустоту.

Внутри лежал ларец. Небольшой, из тёмного, почти чёрного дерева, без каких-либо украшений, отполированный временем до бархатной гладкости. Он был неожиданно тяжёл. Ярослав вынул его, поставил на стол. Сердце билось где-то в горле.

Защёлка откинулась без сопротивления. Внутри пахло сухой травой, древней пылью и запах этот был горьким как полынь.

Наверху лежала прядь волос. Не седая, как он ожидал, а пепельно-серая, странного, неестественного оттенка, будто их окрасил не возраст, а сам лесной мох. Волосы были перетянуты тонкой тканевой полоской. Ярослав отложил их в сторону с суеверным трепетом.

Под ними находились несколько листов бересты, аккуратно связанных кожаным ремешком. И один засохший дубовый лист, хрупкий, как папиросная бумага, но удивительно сохранивший форму.

Дрожащими руками князь развязал ремешок и разложил грамоты под светом масляной лампады.

Почерк был старинным, угловатым, местами выцветшим, но читаемым. Это была не летопись, а скорее… инструкция. Завещание. Предупреждение.

«Сие писал Всеволод, прозванный Лесным, сын Мстислава, основавшего град сей у Чёрного Бора… Бежали мы от братней руки в сию чащу, и был Бор к нам милостив, ибо видел страх наш и отчаяние… И явился нам Страж его, не человек и не зверь, но голос из-под каждых корней, взгляд из-за каждого ствола…»

Ярослав читал, и по спине бежали мурашки. Это был не поэтический вымысел. Это был сухой, безэмоциональный отчёт человека, заключившего сделку с непостижимым.

«… И заключили мы договор. Межи наши – по ручью Серебряному и камню Велещему. Не трогать лося, чьи рога – как месяц в воде. Не трогать лисицу, чей мех – как ночь без звёзд. Не рубить дубы, что старше рода нашего. И не входить в Священную Рощу – рощу, где стоят камни-великаны с ликами, что не людям видеть… а в обмен даём мы…»

Здесь чернила легли гуще, будто пишущий набрал сил.

«…в обмен даём второго сына своего, от плоти и крови. И будет он не мёртв, но станет частью Бора, слухом его и голосом, плотью от плоти древесной. И так – в каждом следующем колене…»

Ярослав откинулся на спинку стула, закрыв глаза. В ушах гудело. «В каждом колене». У его прадеда был второй сын, который умер младенцем в лесу. У деда – второй сын пропал на охоте. Отец… у отца был лишь один сын. Нарушилась ли цепь? Или Бор ждал?

Он заставил себя читать дальше. Там описывалось место Священная Роща, не по названиям, которых не было, а по приметам: «три кривых сосны, как плечи великана», «ручей, что уходит под камень», «камень с личиной, смотрящей на закат». И в конце, отдельным абзацем, почти небрежно:

«И есть в Роще тайник, под камнем-ликом. Хранится там Зрячее Сердце Бора – то, через что он видит сокрытое. Лунный Лик. Не трогать. Ибо ослепший страж – страж слепой и яростный.»

И тут же, на полях, были нацарапаны знаки. Не буквы. Угловатые, как сучья, символы. Один из них, круг с тремя лучами, выходящими из центра и упирающимися во внутреннюю границу стрелками, был точь-в-точь как знак, трижды повторённый на кровавой бересте из Заозерья!

Ярослав схватил обе бересты, сравнил. Да. Один в один. Его охватила ледяная догадка. Это не просто предупреждение. Это… указание. Язык договора. Знак, говорящий: «нарушено табу».

— Ярослав? Ты ещё не спишь?

Тихий, едва уловимый голос заставил его вздрогнуть, словно шелест берёзовой листвы в безветренный полдень нарушил тяжёлую тишину. Ярослав обернулся и замер.

В дверях, окутанная мягким, трепетным светом ночника, стояла его жена, Анна. Пламя лучины мерцало за её спиной, очерчивая силуэт золотым ореолом, а тени плясали вокруг, как обережные духи, охраняющие миг этой встречи.

Она была высока и стройна, как молодая рябина, а светлые волосы, обычно собранные в тугую косу, теперь рассыпались по плечам свободными прядями, отливая в свете огня цветом спелой ржи. Лицо её, уставшее от долгих дней ожидания и тревожных ночей, не утратило своей тихой красоты, в нём читалась та особая, глубокая прелесть, что рождается из силы духа и нежности сердца. Под тонкой льняной сорочкой, вышитой по вороту скромным узором из калины, отчётливо проступал большой, уже заметный живот, живое свидетельство того, что жизнь продолжается, вопреки всем бедам и опасностям.