SilverStar – Сказания о гонце из забытого княжества: Гонец Чёрного Бора. (страница 8)

Круги расходились, и следующая волна должна была начаться с него.

Глава 5. Священная Роща.

Конюшня, куда перевели выздоравливающего Вихря, встретила Гришу знакомым уютом и живыми летними запахами: душистым сеном, уложенным на сеновале, кожей упряжи, пропитанной потом и ветром дальних дорог, и тёплым, размеренным дыханием его скакуна, таким родным, что на миг у Григория защемило сердце.

Лучи полуденного солнца пробивались сквозь щели в бревенчатых стенах, рисуя на земляном полу золотистые полосы, в которых танцевали пылинки. Где‑то под крышей деловито ворковали голуби, а за открытой дверью слышалось жужжание пчёл, кружащих над цветущей гречихой у забора. В воздухе витал лёгкий аромат смолы от свежих досок, которыми недавно подлатали стойло, и едва уловимый запах чабреца, видимо, конюхи разбросали траву, чтобы отпугивать мух.

Вихрь, завидев хозяина, тихо всхрапнул, звук вышел хрипловатым, но полным радости. Он потянулся мордой к плечу Григория, фыркнул, обдав тёплым воздухом, и ткнулся влажным носом в ладонь. Гриша невольно улыбнулся и провёл рукой по жёсткой гриве, ощущая под пальцами всё ещё напряжённые мышцы, конь восстанавливался.

Нога скакуна была заботливо перевязана чистой холстиной, аккуратно обмотанной вокруг раны. Ткань, выбеленная солнцем и вымоченная в целебных отварах, держалась прочно, без складок и перетяжек, Чаровлад сделал своё дело на совесть. Под повязкой проступало едва заметное пятно травяной мази, пахнущей зверобоем и дубовой корой. Рядом, на деревянной лавке, стоял глиняный горшочек с остатками снадобья, прикрытый лопухом, а рядом лежал пучок сушёного тысячелистника, на случай, если потребуется сменить повязку.

— Ну, брат, — Гриша опустился на колено перед конём, положил ладонь на тёплую, вздрагивающую шею. — Прости. Не возьму тебя пока. Ты своё уже отбегал за нас двоих.

Вихрь смотрел на него большими, влажными глазами. В них не было упрёка. Только преданность и тревога.

— Я ворочусь, — Гриша прижался лбом к конской морде, чувствуя горький ком в горле. — Ты только поправляйся. Мы ещё помчимся с тобой. В чисто поле, в ясный день. Без этой… без этой тьмы.

Он помолчал. Конь дышал ровно и глубоко, будто впитывая его обещание.

— Береги его, Тит, — сказал Гриша, поднимаясь. Старый конюх молча кивнул, пряча в усах понимание. Провожал взглядом не просто всадника, а обречённого.

На княжеской конюшне Гришу ждали два свежих, сильных жеребца: гнедой для него, соловый для Чаровлада. Уздечки блестели новой кожей, сёдла были надёжны. Но сердце осталось там, в стойле Вихря.

Лесная опушка встретила Григория тишиной. Утренние сумерки ещё цеплялись за траву седой росой, и в этом молочном мареве фигура Чаровлада проявилась не сразу, он словно вырос из тумана, сухой и прямой, как молодой дубок. Старик был одет просто: льняная рубаха до колена с вышивками по вороту и рукавам, тёмные порты, лапти. На лбу узкое очелье. В одной руке — посох из корявого, узловатого дерева, за спиной — берестяная коробка.

— Не мешкай, — сказал он, принимая повод солового. — Лес ждать не любит. Особенно теперь.

— Что у тебя там? — Гриша кивнул на коробку.

— Своё. — Чаровлад похлопал по бересте. — Земля от родного порога. Угли из очага. Травы, наговорённые. И то, о чём тебе знать пока рано. Всё, чем дышит дом, чем крепок род. Для леса это — язык. Надеюсь, он ещё поймёт.

— Погоди дед. — Гриша достал из-за пазухи прядь серебристых волос из родового ларца Мшарынских, что ему дал князь перед их расставанием. — Это лучше взять тебе, я всё равно не знаю, что с этим делать.

Чаровлад поглядел на прядь прищурившись и кивнув взял её.

— Печать договора. Спасибо князю, это нам точно пригодится. — Проговорил старик, укладывая полученное в свой короб.

Они выехали. У ворот Черноборска, на сторожевой вышке уже погасили огонь. Но Гриша чувствовал на спине иной свет не пламени, а взгляда. Тяжёлого, полного предчувствий. Он обернулся.

В узком оконце княжеского терема, высоко над землёй, стояла женщина. Княгиня Анна. Её светлые волосы были убраны под плат, руки сложены на большом, округлившемся животе. Она смотрела им вслед, не двигаясь, словно провожала не в дорогу, а в вечность.

Гриша отвернулся и пришпорил коня.

Сначала лес казался обычным, приветливым, знакомым, таким, каким он бывал каждое лето. Пахло прелой листвой, влажной землёй и густой сосновой смолой, что выступала на стволах в полуденную жару. Где‑то далеко, в вышине, перекликались дрозды, их звонкие трели рассыпались по лесу, как серебряные монеты. Лучи солнца пробивались сквозь кроны, рисовали на траве пятнистые узоры, а в воздухе танцевали пылинки, будто крошечные светлячки.

Но чем глубже они уходили в чащу, тем явственнее проступала неправильность, словно сама природа затаила дыхание, предупреждая: здесь что‑то не так.

Птицы замолкли. Не постепенно, не по одной, а разом, будто кто‑то невидимый перерезал нить их песен острым, безжалостным ножом. Тишина обрушилась внезапно, оглушительно, оставив после себя лишь гулкое эхо умолкшей мелодии. Даже кузнечики умолкли, и даже ветер, ещё недавно шептавший в листве, застыл, словно его сковали невидимые чары.

Ветви берёз, обычно гибкие и живые, застыли в неестественных, изломанных позах, будто деревья в последний миг пытались отпрянуть от чего‑то ужасного, но застыли навеки в этом жесте ужаса. Кора на них потемнела, покрылась странными трещинами, напоминающими руны, вырезанные не рукой человека, а когтями неведомого существа.

Воздух стал густым, его приходилось пробивать грудью, как воду, с каждым вдохом ощущая тяжесть, давящую на плечи. Дыхание сбивалось, в горле першило от странного привкуса, не то железа, не то пепла. Тени под деревьями сделались слишком чёрными, слишком глубокими, казалось в них пряталось, что‑то, наблюдающее, ждущее.

— Чуешь? — негромко спросил Чаровлад. Он ехал впереди, то и дело оглядываясь по сторонам, внюхиваясь, вслушиваясь. — Лес… кричит. Только беззвучно.

— Кричит? — Гриша непроизвольно сжал рукоять меча.

— Он ослеп. И от этого… потерял себя. Раньше он был стражем, мудрым и терпеливым. Теперь он — зверь в мышеловке. Грызёт всё, до чего дотянется. И сам себя не помнит.

Ветка, нависавшая над тропой, внезапно качнулась и с силой хлестнула Гришу по лицу. Он вскрикнул скорее от неожиданности, чем от боли, отдёрнулся. На щеке вспухла красная полоса.

— Не трогай их, — быстро сказал Чаровлад. — Не отвечай. Лес ищет, на ком сорвать боль. Не давай ему повода.

— Что же нам делать? — сквозь зубы процедил Гриша, утирая кровь.

— Идти по договору. По меткам, которые он сам оставил, когда ещё был в разуме.

Сначала направились в Заозерье. Гриша ехал впереди, настороженно озираясь вокруг, память о той страшной ночи, когда он был в деревне последний раз, холодными иглами покалывала затылок. Тогда лес встретил его воем неведомых тварей и шёпотом теней, а теперь… теперь он казался слишком тихим, мёртвым. Ни пения птиц, ни стрекота кузнечиков, ни даже шороха листвы, лишь тяжёлое, гнетущее безмолвие, будто сама природа затаила дыхание.

Заозерье тоже встретило их тишиной, плотной, как вата в ушах, глушащей все звуки, кроме стука копыт коней да собственного сердцебиения. Григорий невольно сглотнул: воздух здесь был спёртым, затхлым, с привкусом тлена и чего‑то чуждого, будто сама земля забыла вкус жизни.

Гриша не узнавал деревни. Всего пара дней прошла с его безумного бегства, а время здесь будто свернулось в спираль, исказилось, потечёт вспять или застыло в вечном мгновении ужаса.

Избы, прежде крепкие и ладные, теперь осели, склонились к земле, как уставшие старики. Крыши прохудились: дранка свисала клочьями, местами проглядывали голые стропила, покрытые седым мхом. Краска с наличников слезла, открыв серую, трухлявую древесину, изъеденную временем, в трещинах виднелись странные узоры, напоминающие руны, вырезанные не рукой плотника, а когтями неведомого существа.

У колодца, где, когда‑то бабы набирали воду и переговаривались весёлыми голосами, выросла крапива, по пояс, жгучая, злая. Её стебли, тёмно‑зелёные и колючие, сплетались в непролазную чащу, а листья шелестели угрожающе, шептали проклятия. Возле ворот одной из изб валялся опрокинутый ушат, рядом, забытый серп, покрытый рыжим налётом ржавчины.

В пряслах заборов зияли дыры, жерди торчали вкривь и вкось, как сломанные кости. Калитки скрипели на ветру, не весело, по‑домашнему, а протяжно, жалобно, точно стонали от боли. На улице не было ни души: ни детей, гоняющих мяч, ни стариков на завалинках, ни женщин с вёдрами. Даже собаки не лаяли, только тишина, давящая, всепоглощающая, и ощущение, что за каждым углом, за каждой покосившейся избой кто‑то смотрит...

— Здесь было… иначе, — Гриша с трудом ворочал языком. Воздух давил на грудь. — Когда я уезжал — было пусто, но не так. Не мёртво.

— Мёртво, — эхом отозвался Чаровлад. Он уже спешился, ступал по истоптанной, запылённой земле, как по свежей могиле. — И не дни здесь прошли, парень. Годы. Или века. Время здесь больше не людское. Оно подчинилось тому, что пришло из Бора.

Они вошли в избу старосты. Здесь всё осталось как в прошлый раз: опрокинутый стол, черепки, сбитая печная заслонка. И пустота. Та самая пустота, что кричит громче любого вопля.