SilverStar – Сказания о гонце из забытого княжества: Гонец Чёрного Бора. (страница 5)

Гриша похолодел. Он молчал.

— Ладно, не говори, — махнул рукой целитель. — Сперва дело. — Он достал из сундука горсть серого пепла, пучок засушенного папоротника и маленький глиняный горшочек с мёдом, тёмным как ночь. — Пепел от огня, что жгли в ночь на Купалу. Папоротник, что видел, как цветут невидимые цветы. Мёд диких пчёл, что носятся меж миров. Будем лечить не тело, а душу раны.

Он начал бормотать что‑то под нос, слова странные, гортанные, рокочущие, не похожие ни на славянскую речь, ни на греческую, ни на какой‑либо иной язык, слышанный Гришей. Звуки лились неровно, то нарастая, как шум горной реки, то затихая до шёпота, будто сам воздух прислушивался к этим заклинаниям.

Чаровлад двигался плавно, но уверенно, словно исполнял древний танец, известный лишь хранителям забытых знаний. Он открывал потрёпанные мешочки из грубой холстины и кожи, висящие на стенках сундука, и бросал в глиняную плошку горсти сушёных трав. Пальцы его, узловатые и тёмные от времени, ловко отмеряли щепотки: тут — серебристую полынь, там — скрученные нити зверобоя, щепотку багульника, крупинки чего‑то чёрного, похожего на пепел старых костров.

Старик подходил к полкам, встроенным в бревенчатые стены избы, и брал оттуда нужные снадобья — то смолистый корешок, то пучок перьевидных листьев папоротника, то засушенные ягоды, чёрные и сморщенные, как глаза древних духов. Всё это он смешивал на старом дубовом столе, покрытом сетью царапин от ножей и лезвий, отметинами веков и тайн. Время от времени Чаровлад подогревал смесь над слабым пламенем лучины, дым поднимался тонкими струйками, вился кольцами, наполняя избу ароматами, от которых кружилась голова: терпкий дух можжевельника, горьковатая полынь, сладковатый чабрец и что‑то ещё, древнее, забытое, напоминающее о лесах, где ещё помнят имена духов.

Гриша наблюдал за этой картиной как заворожённый. Он ничего не понимал в этих действиях, но странные запахи и таинственные движения старика пробуждали в нём что‑то глубинное, дремавшее в крови многих поколений. В груди поднимались одновременно страх и благоговение перед неизвестным, как у ребёнка, впервые увидевшего ночной обряд у костра, когда ведун вызывает духов предков.

Наконец знахарь закончил свой обряд. Он бережно пересыпал получившийся пепел в маленький кожаный мешочек, прошептал ещё несколько слов, на этот раз едва слышно, почти беззвучно, и аккуратно завязал горловину шнурком.

Они вместе вернулись к коню. Чаровлад осторожно посыпал рану Вихря сероватым пеплом, затем взял растёртый папоротник и другие травы, смешанные с душистым липовым мёдом, и бережно втёр состав в кожу вокруг повреждения. Скакун вздрогнул, мышцы на шее напряглись, но он не заржал, не отпрянул. Напротив, его дыхание стало ровнее, а в глазах, полных боли, мелькнуло что‑то похожее на облегчение: будто холод, терзавший рану, на миг отступил перед теплом этого странного обряда, перед силой слов, что веками передавались от ведуна к ведуну.

— Теперь, — сказал Чаровлад, завязывая тряпицей ногу коня, — слушай. Рана может затянуться. А может и нет. Это зависит не от моих трав, а от того, уйдёт ли оно само. А уйдёт оно, только если уйдёт то, что ты принёс. Понимаешь?

Гриша кивнул, сжимая край сумки. Береста под пальцами была ледяной.

— Спасибо, дед.

— Не благодари рано, — проворчал Чаровлад. — Иди к своему князю, коня пока у меня оставь, я присмотрю. Но помни: камень, брошенный в болото, круги расходиться заставляет. Твои круги только начались.

Теперь Гриша мог спокойно отправиться с донесением к князю. Путь к княжескому двору вёл мимо яблонь, усыпанных бело‑розовыми цветами, их сладкий аромат смешивался с запахом свежескошенной травы и дымка от кухонных печей.

Княжеский терем встретил же его особым духом старины: пахло тёплым воском от оплывших свечей, дублёной кожей доспехов и влажным деревом, могучими дубовыми брёвнами, что веками хранили тепло и тайны рода Мшарынских. Тяжёлые двери, украшенные резьбой с изображениями зверей и растений, скрипнули, впуская гонца в святая святых.

В гриднице царил полумрак, свет проникал через узкие окна‑бойницы, пробиваясь тонкими золотистыми лучами, в которых танцевали пылинки. На стенах висели щиты с родовыми знаками, мечи в узорчатых ножнах, медвежьи и волчьи шкуры. В воздухе витала атмосфера власти, вековых решений и незримого напряжения, казалось комната помнила все клятвы и заговоры, произнесённые под её сводами.

На резном деревянном кресле, украшенном изображениями дубовых ветвей, сидел Ярослав Мшарынский. Князь был не стар, лет тридцати, может, чуть больше, но власть, бремя ответственности и ночные думы уже оставили след: тонкие морщины собрались у глаз, а у рта залегла жёсткая складка, выдающая привычку принимать непростые решения.

Волосы его, русые, как гречишный мёд на летнем солнце, были подстрижены по‑военному, открывая высокий лоб. Одет Ярослав был просто, но дорого: льняная рубаха с тонкой вышивкой по вороту и рукавам, подпоясанная кожаным ремнём с серебряными накладками. На пальце блестел перстень, массивный, серебряный, с изображением могучего дуба, корнями уходящего в землю, ветвями касающегося небес: герб Мшарынских, символ стойкости и связи с родной землёй.

Рядом с князем, чуть поодаль, стоял отец Серафим, чёрный и недвижимый, как тень, отбрасываемая древним дубом в полдень. Его одеяние, не шелохнулось даже от лёгкого сквозняка, что пробежал по гриднице. Взгляд монаха был опущен, но Гриша почувствовал, что тот замечает всё, каждый жест, каждый вздох.

У стены на широких лавках сидели несколько бояр. Лица их были выразительны: в глазах читались и любопытство, и настороженность, и затаённая хитрость. Кто‑то теребил бороду, кто‑то нервно постукивал пальцами по рукояти ножа, кто‑то исподтишка бросал взгляды на Серафима и князя.

Ярослав поднял глаза на Гришу. Взгляд его был острым, цепким, будто князь уже знал, какие вести принёс гонец, и готовился к удару.

Гриша, приведённый писарем, сделал шаг вперёд, перекрестился на Красный Угол и сняв шапку сделал вежливый поклон.

— Княже. Гонец Григорий, Васильев сын, вернулся. С вестями из Заозерья. — Прогнусавил писарь.

— Говори, Гриша, — голос Ярослава был ровным, но в нём слышалась усталость. — Говори. Отвёз ли весть в Заозерье? Что староста сказывал? Что сам видел?

Гриша чувствовал на себе взгляд Серафима, жгучий, как раскалённое железо.

— Заозерье… пусто, княже. Людей нет. Следов борьбы — нет. Избы брошены, будто все разом в поле вышли да не вернулись. Потому, грамоту которую, вёз старосте не смог вручить, с тем и возвращаю. — Он делал паузу, достал из сумки обычную, берестяную грамоту, с княжеской тамгой. Писарь принял её, подал Ярославу. Тот бегло просмотрел, отложил в сторону. Его взгляд не отрывался от Гриши.

— И только? — спросил князь.

— Нашёл я в избе старосты… другую грамоту. — Гриша вынул вторую, залитую бурой, запёкшейся субстанцией бересту. В полумраке зала она казалась чёрным пятном. В воздухе повисло молчание. — Она… на столе лежала. Написана кровью.

Шёпот пробежал по боярам. Серафим выпрямился, его глаза сузились.

— Что на ней? — Ярослав, не моргнув глазом протянул руку.

Гриша подал ему бересту. Князь взял её, не глядя, развернул. Его пальцы коснулись кровавых знаков. На миг ему показалось, что они… тёплые. Он начал читать про себя, и с каждым словом лицо его становилось всё более каменным, непроницаемым. Брови сошлись в одну тугую линию. Он дочитал, поднял голову. Взгляд его встретился с Гришиным.

— «Пришёл из Бора. Заберёт всех. Спасись кто может. Вези к князю. Не смотри назад», — вслух, отчеканивая каждое слово, произнёс Ярослав. В зале стало тихо, как в гробу. — Больше ничего не нашёл? Никого не видел?

Гриша снова почувствовал жгучий взгляд попа. Он видел перед собой лица из видений, искажённые ужасом, немые. Но сказал:

— Нет, княже. Ничего. Только тишина.

Ярослав медленно кивнул. Он свернул кровавую бересту, положил её рядом с собой.

— Ясно. Ты сделал своё дело, Григорий. Устал, голоден. Иди, отдохни. Мы… подумаем над этой вестью.

Аудиенция была окончена. Бояре, перешёптываясь, стали расходиться. Серафим, бросив на Гришу последний, долгий взгляд, молча вышел вслед за ними. Гриша повернулся, чтобы уйти, чувствуя странную пустоту и обманчивую лёгкость, словно он сбросил камень, но на сердце осталась тяжесть.

Его догнал на пороге молодой слуга князя.

— Григорий Васильевич. Князь просит тебя к себе в палаты. Тайно.

Сердце Гриши ёкнуло.

Личные покои Ярослава были не большими, но вполне уютны и по-мужски аскетичны: сундук, стол с картами, оружие на стене. В боковой стене двери ведущие в другие светлицы. Князь стоял у узкого окна, глядя в сторону Чёрного Бора. В руке он сжимал ту самую бересту.

— Закрой дверь, — сказал он, не оборачиваясь. Гриша выполнил. — Теперь говори. Всё, что не сказал при боярах и этом… греке.

Гриша облегчённо выдохнул. Значит, князь догадался, что он не договаривал. И начал рассказывать. О невидимой тени в лесу. О шепоте, знавшем его имя. О видении в избе, о безмолвных криках, о девочке с глазами, полными мольбы. О погоне, о глазах в тумане, о ледяных щупальцах на мосту. О том, как береста жгла холодом и теплом, и как видение девочки остановило его руку.