SilverStar – Сказания о гонце из забытого княжества: Гонец Чёрного Бора. (страница 4)

Слова «из Чёрного Бора» подействовали как щелчок кнута. Лица стражников вытянулись. Старший, бородатый, кивнул.

— Пропустить! К писарю в сени! — И, уже обращаясь к Грише, добавил тише, с непонятной смесью страха и любопытства: — Иди, Григорий. Вид у тебя… нехороший.

Ворота с тяжёлым скрипом отворили ровно настолько, чтобы пропустить всадника.

И Гриша въехал в Черноборск.

Контраст оглушил, словно удар колокольного звона в рассветный час. После гнетущей тишины болот и глухого леса, где лишь изредка вскрикивала болотная птица да шелестели камыши, его встретила буйная какофония жизни, яркая, шумная.

У въезда в поселение толпились люди. Резвые торговки, раскрасневшиеся от летнего зноя и собственного задора, зазывали покупателей зычными голосами:

— Пироги горячие, с малиной да с брусникой! Кому пироги, к обеду в радость, к вечеру в сладость!

— Лён добрый, ровный, не рвётся! Для рубахи, для скатерти, всё у нас найдётся!

Где‑то неподалёку, за поворотом, мерно стучали топоры из кузницы — тук‑тук, тук‑тук — в такт кузнечным мехам, а в ответ им звенела сталь, будто сама земля напевала древнюю песню труда. По пыльной улице, поднимая клубы золотистой пыли, гоняли обруч ребятишки, звонко смеялись, кричали, спорили, кто дальше прокатит деревянное колесо. Их босые ноги мелькали среди пучков полыни и подорожника, пробившегося сквозь трещины в земле.

У старой часовни, увитой диким хмелем, протяжно пел нищий слепец. Голос его, низкий и печальный, плыл над улицей, смешиваясь с другими звуками:

«Ой, да не ветры веют буйные,

Не дубравы шепчут тёмные…

А судьба моя — дальняя дорога,

Да слеза горька, да доля строга…»

Воздух был тёпел, насыщен запахами, что сплетались в единый летний дух: аромат свежеиспечённого хлеба из ближней пекарни, сладковатый дымок от жаровни с пряными травами, терпкий дёготь от колёс телег, конский навоз, смешанный с пылью, и лёгкий, едва уловимый запах человеческого пота, живой, тёплый, настоящий.

Солнце, пробиваясь сквозь лёгкую дымку, заливало всё вокруг золотистым светом. Оно ярко освещало резные наличники на избах, причудливые узоры, вырезанные искусной рукой: завитки, птицы, солнечные колёса. Пестрые сарафаны торговок вспыхивали алыми, лазурными, изумрудными красками, словно цветы на лугу. А в канавах по краям улицы блестели лужи после недавнего дождя, в них отражались облака, крыши, ветви яблонь, и казалось, сама земля хранит в себе осколки небесного зеркала.

Гриша остановился зажмурившись. Ему было физически больно от этого шума и цвета. Он чувствовал себя слепым щенком, вытащенным из тёмной норы на яркий свет. И под грубой рубахой, прямо у сердца, береста отозвалась тупой, холодной пульсацией, будто напоминая: ты здесь чужой. Ты принёс сюда меня.

«Сначала Вихрь», — прошептал он себе, стиснув зубы.

Конюшни княжеского двора стояли в стороне, у восточной стены. Запах сена и навозной жижи был знакомым, почти успокаивающим. Но взгляд старого конюха, к которому Гриша подвёл хромающего Вихря, стал каменным, едва тот увидел рану.

— Э-э-э, парень… Это что ж такое? — Конюх, коренастый мужчина по имени Тит, осторожно присел, не касаясь ноги коня. — Кололся, говоришь? Такого от колода не бывает. Края… синие. И запах… — Он понюхал воздух и сморщился. — Тьфу! Словно морозом из глубины земли потянуло. Не к добру это.

— Нужен знахарь? — просто спросил Гриша.

Тит исподлобья посмотрел на него, потом кивнул в сторону дальнего конца посада, где избы жались к самой стене, почти к лесу.

— Чаровлада ищи. Старик, что у Старой Ели живёт. Ты про него, наверное, слыхивал. Он… к такому делу руки имеет. Но смотри, попов-то стороной обойди. Не жалуют они его.

Дорога к Старой Ели вилась среди высоких ромашек и колокольчиков, шуршала под копытами Вихря сухой травой, пахла нагретой солнцем полынью и мёдом диких пчёл. Вдалеке, за поворотом, показалась новая церквушка, ещё молодая, не успевшая постареть под дождями и ветрами. Бревна, свежесрубленные, блестели янтарными потеками смолы, а кресты на куполах отливали медью в лучах полуденного солнца. Пахло смолой и ладаном, тонкий, сладковатый аромат смешивался с летним духом лугов.

У крыльца, на каменных ступенях, в тени резного козырька, стоял отец Серафим. Одет он был в чёрное как вороново крыло одеяние, ткань ложилась строгими складками, не шелохнувшись даже от лёгкого ветерка. Греческий монах был не стар годами, но суровость жизни и аскеза заострили его черты: скулы выступили резче, вокруг глаз залегли глубокие тени, а губы сжались в тонкую линию, превратив лицо в аскетичную маску,

Его тёмные глаза, холодные и проницательные, уставились на Гришу, как два буравчика, точно пытались просверлить душу, добраться до самых потаённых мыслей. Взор был неподвижен, лишён приветливости, но и не враждебен, скорее изучающий, взвешивающий, оценивающий. Длинные пальцы правой руки перебирали чётки, чёрные, гладкие, отполированные годами молитв; бусины тихо постукивали, отсчитывая мгновения тишины.

Вихрь фыркнул, переступая с ноги на ногу, почуяв напряжение в воздухе. Григорий невольно выпрямился, ощутив на себе этот тяжёлый взгляд. Лето вокруг жило своей жизнью: стрекотали кузнечики в траве, где‑то вдали звенел голос жаворонка, ветер шевелил макушки елей. Но здесь, у крыльца церкви, время замерло, только стук чёток да взгляд Серафима, холодный и острый как клинок.

— Гонец, — прошептал поп, и его тонкие губы изогнулись в подобие улыбки, в которой не было ни капли тепла. — С сумой пустой не ездят. Вести несёшь?

Гриша лишь кивнул, стараясь обойти его стороной.

— Вести. Князю.

— Откуда-вести-то? — голос Серафима стал сладковато-вязким как патока.

— Из Чёрного Бора, — буркнул Гриша, уже ненавидя этот вопрос.

Лицо попа исказилось едва заметной гримасой отвращения и… интереса.

— Из тёмных мест. Осторожнее, сын мой. Иногда весть, как уголь в руках. Не сожгись.

Гриша не ответил, ускорив шаг. Он чувствовал на спине тяжёлый, неотступный взгляд, который, казалось, пытался проникнуть сквозь кожу и ткань, чтобы увидеть спрятанное в сумке.

Изба Чаровлада стояла под сенью огромной, полузасохшей ели, древнего дерева, что видело не одно поколение людей. Её искривлённые корни, толстые и узловатые, как каменные пальцы великана, выпирали из земли, впивались в неё с упорством чего‑то живого, не желающего сдаваться времени. Ветви ели, редкие и сухие в верхней части, ниже покрывались тёмно‑зелёной хвоей, создавая над избой сумрачный шатёр.

Казалось дом вырос из самого леса, не построен, а пробуждён к жизни древними силами. Низкий, приземистый, он почти сливался с окружающей чащей. Стены, сложенные из потемневших от дождей брёвен, обросли бархатным мхом в тени северной стороны. Крыша из бересты и дранки местами проросла пучками травы, а по углам свисали седые пряди лишайника, будто сама природа пыталась укутать избу в свои покровы. Маленькие окошки, затянутые бычьим пузырём, напоминали глаза древнего существа, следящего за лесом.

Воздух вокруг пропах дымом полыни, горьковатым, очищающим, сушёным кореньем и травами, развешанными под крышей. К этому примешивался ещё один запах, древний, земляной, точно здесь, у корней старой ели, сама Мать‑Сыра‑Земля дышала вековой мудростью. Где‑то рядом журчал невидимый родник, и его свежесть разбавляла густую летнюю духоту.

Скрипнула дверь, тихо, но отчётливо, как бы предупреждая о чём‑то. На порог вышел старик. Он был высок и сух, как лесной посох, что веками стоит в глуши, впитывая силу земли и неба. Длинные седые волосы и борода сливались в одно серебристое облако, окутывающее плечи, а из этой пелены горели два пронзительных глаза цвета старого мёда, удивительно молодые, ясные, с живым, острым блеском, будто в них теплился внутренний огонь.

Старик молча осмотрел Гришу с головы до ног, взгляд его, цепкий и внимательный, задержался на измятой одежде, на дорожной пыли на сапогах, на рукояти меча у пояса. Потом перевёл взор на Вихря.

— Приведи ближе, — сказал он голосом, похожим на шелест сухих листьев.

Чаровлад велел Грише держать коня, а сам принялся осматривать рану. Его длинные, узловатые пальцы двигались легко, почти не касаясь плоти. Он принюхался к тёмной сукровице, потрогал синеву вокруг раны, потом закрыл глаза, положив ладонь чуть выше копыта.

Помолчал долго.

— Не железо это резало, — наконец изрёк он, открыв глаза. В них плескалось понимание, граничащее с тревогой. — И не зверь. Это холод резал. Холод из такого места, где нет ни солнца, ни луны, только вечный лёд на душе. Конь твой ступил туда, куда живым ступать не след. И место это за ним… прилипло.

— Можно вылечить? — спросил Гриша, и в голосе его дрогнуло.

Чаровлад посмотрел на него, и взгляд его стал тяжёлым, испытующим.

— Можно попытаться. Но плата будет. Не серебром.

Он повернулся, сделал гонцу знак следовать за ним. Григорий бросил повод коня на жердь и пошел в избу за волхвом.

Внутри избы было темно и прохладно. На полках сушились пучки трав, висели связки лука, чеснока, корешки причудливой формы. Оказавшись здесь, старик начал рыться в кованом сундуке.

— Ты принёс сюда не только рану на коне, парень. Ты принёс что-то ещё. Что-то, что дышит холодом и старой злобой. Оно у тебя в сумке. Или на сердце.