Сиддхартха Мукерджи – Царь всех болезней. Биография рака (страница 95)

Я начал этот рассказ как гипотетическую историю рака. Гены, канцерогены и последовательность мутаций в ней, конечно, чисто гипотетические. Но организм в центре этой истории вполне реальный. Это был мой первый умерший пациент, когда я стажировался по онкологии в Массачусетской больнице общего профиля.

Как я уже говорил, медицина начинается со сторителлинга. Пациенты рассказывают истории, чтобы описать болезнь. Врачи делают то же самое, чтобы понять ее. Наука рассказывает собственные истории, пытаясь объяснить недуги. История развития этого частного рака легких – канцерогены, вызывающие мутации, которые запускают сигнальные каскады в клетках, проходящих в итоге циклы мутагенеза, отбора и выживания, – иллюстрирует самую убедительную схему зарождения рака из тех, что у нас есть.

Осенью 1999 года Роберт Вайнберг посетил конференцию по биологии рака на Гавайях[890]. Однажды днем они с онкобиологом Дугласом Ханаханом гуляли по черным наслоениям лавы в горах, пока не оказались у кратера вулкана. Разговор их был исполнен досады и разочарования. Слишком уж долго о раке рассуждали как о несуразном хаосе. Биологические характеристики опухолей были настолько разнообразны, что, казалось, отрицали любую возможность их внятной организации. Сложилось впечатление, что для рака не существует единых правил.

Однако Вайнберг и Ханахан знали, что открытия двух последних десятилетий указывали на глубинные правила и общие принципы. Глядя раку в лицо, биологи осознавали, что за поразительным разнообразием кроются общие поведенческие модели, гены и сигнальные пути. В январе 2000 года, через несколько месяцев после прогулки к пасти вулкана, Вайнберг и Ханахан опубликовали обзорную статью “Характерные черты рака”, в которой свели все известные правила[891]. Это была амбициозная и культовая работа, ознаменовавшая возвращение – после столетних блужданий – к давней теории Бовери о “единой причине карцином”.

“Мы обсуждаем <…> правила, определяющие трансформацию нормальных человеческих клеток в злокачественные опухоли. Мы исходим из того, что исследования последних десятилетий выявили небольшое число молекулярных, биохимических и клеточных черт – приобретенных способностей, – общих для большинства, если не для всех типов рака у людей”.

Сколько же “правил” понадобилось Вайнбергу и Ханахану, чтобы описать ключевые аспекты поведения более чем сотни типов и подтипов опухолей? Поставленная задача была дерзкой по масштабу, но ответ оказался еще смелее по своей лаконичности: шесть. “Полагаем, что обширный каталог генотипов раковых клеток стоит всего за шестью основными изменениями физиологии клеток, которые в совокупности и определяют злокачественный рост”:

1. Самодостаточность, независимость от нормальных сигналов к делению: раковые клетки приобретают способность делиться автономно, патологическим митозом, благодаря активации таких онкогенов, как ras или myc.

2. Нечувствительность к сигналам, сдерживающим деление: в раковых клетках инактивируются гены – супрессоры опухолей, подобные RB, которые в норме препятствуют клеточному размножению.

3. Ускользание от программируемой клеточной смерти (апоптоза): в раковых клетках инактивируются гены и подавляются сигналы, в норме обеспечивающие гибель клетки.

4. Безграничный потенциал воспроизводства', в раковых клетках активируются особые генетические пути, поддерживающие их бессмертие даже после многих циклов деления.

5. Стимуляция и поддержание ангиогенеза', раковые клетки приобретают способность выращивать собственную сосудистую сеть, обеспечивая опухоль постоянным притоком крови.

6. Тканевая инвазия и метастазирование', раковые клетки приобретают способность мигрировать в другие органы и ткани и колонизировать их, обеспечивая распространение рака по организму.

Примечательно, что эти шесть правил отнюдь не были абстрактным описанием поведения раковых клеток. Многие из генов и сигнальных путей, обеспечивающие эти повадки, к тому времени уже идентифицировали – взять хотя бы ras, myc и RB. Актуальную задачу авторы обзора видели в увязывании причинно-следственного понимания глубинной биологии рака с его лечением:

Кто-то может заявить, что поиски происхождения и лечения этой болезни продолжатся следующую четверть века в той же манере, что и в недавнем прошлом, – добавлением новых слоев сложности к и без того уже сверх меры сложной научной литературе. Но мы ожидаем иного: исследователи проблемы рака займутся наукой совершенно иного типа, чем та, что мы наблюдали последние двадцать пять лет.

Вайнберг и Ханахан ставили на то, что механистическая зрелость онкологической науки позволит создать новый тип онкологической медицины: “Со всеобъемлющим и ясным пониманием механизмов [рака] прогнозы и лечение станут рациональной наукой, немыслимой для ныне практикующих врачей”. Десятилетиями блуждавшая во тьме биология наконец достигла просветления в понимании рака. Задача медицины теперь состояла в том, чтобы довести начатый путь до терапевтической атаки совершенно нового типа.

Часть VI

Плоды долгих усилий

Мы действительно пожинаем плоды наших долгих усилий.

Национальному институту онкологии, с 1971 года направляющему усилия американцев в области изучения рака и борьбы с ним, следует поставить перед собой новую амбициозную цель на грядущее десятилетие – разработать лекарства, которые обеспечат пожизненное исцеление от многих, если не всех, распространенных видов рака. Победа над раком – притязание уже реалистичное, поскольку мы теперь в значительной мере знаем его истинные генетические и химические характеристики.

Чем совершеннее сила, тем сложнее ее усмирить.

“Никто не трудился напрасно”

Вы знакомы с Джимми? <…> Джимми – это любой ребенок из тех тысяч, что больны лейкемией или каким-нибудь другим раком в нашей стране или по всему земному шару.

Летом 1997 года в Онкологический институт Даны и Фарбера прислала письмо некая Филлис Клаусон из Биллерики, городка в штате Массачусетс[894]. Она писала по поводу Джимми, символа кампании Фарбера. Прошло уже лет 50 с тех пор, как Джимми со свежим диагнозом “лимфома кишечника” прибыл из штата Мэн в бостонскую клинику Фарбера. Считалось, что Джимми давно умер, как все его соседи по палате.

Но нет, писала Клаусон, он жив и здоров. Эйнар Густафсон – ее брат, водитель грузовика в Мэне и отец трех детей. Полвека семья скрывала подлинную личность Джимми и сам факт его выживания. Об этом знал лишь Сидней Фарбер: его рождественские открытки исправно приходили Джимми до самой смерти Фарбера в 1973-м [895]. Каждый год на протяжении всех этих десятилетий Клаусон и ее родственники отправляли в Фонд Джимми скромные пожертвования, ни единой душе не рассказывая, что силуэт лица на бланке для взносов принадлежит их брату. Но теперь Клаусон поняла, что не может больше хранить этот секрет. “Биография Джимми, – вспоминала она, – сделалась историей, которую я была не в состоянии держать в себе. Я знала, что должна написать письмо, пока Эйнар еще жив”[896].

Письмо Клаусон чуть не угодило в урну. “Контактеры”, якобы встречавшие Джимми, возникали почти так же часто, как вступавшие в контакт с Элвисом, и подобные сообщения обычно не принимали всерьез – все они оказывались выдумкой. Врачи сообщили пиар-отделу Фонда Джимми, что шансы мальчика выжить были нулевыми, а потому все подобные заявления следует воспринимать с огромной долей скепсиса. Однако в письме Клаусон содержались детали, от которых нельзя было отмахнуться. Она писала, как летом 1948 года в Нью-Свидене слушала ту самую радиопередачу Ральфа Эдвардса; вспоминала зимние поездки своего брата в Бостон, на которые нередко уходило по два дня, и как Джимми в своей любимой бейсбольной форме терпеливо лежал в кузове грузовике.

Рассказав брату об отправленном письме, Клаусон заметила, что тот испытал скорее облегчение, чем раздражение. “Для него это тоже стало чем-то вроде избавления от тяжкой ноши, – вспоминала она. – Эйнар был человеком скромным. Он держал все при себе, потому что не хотел хвастаться”. (“Иной раз я улыбался, читая в газете, что меня где-то нашли”, – сказал потом сам Эйнар.)

Письмо Клаусон попалось на глаза Карен Каммингс из отдела развития фонда. Мгновенно осознав потенциальную значимость этого письма, Карен связалась с Клаусон, а потом отыскала и Густафсона.

Через несколько недель, в январе 1998 года, Каммингс договорилась встретиться с Джимми на стоянке грузовиков рядом с крупным торговым центром в пригороде Бостона[897]. В шесть утра ледяной зимний воздух пробирал до костей. Густафсон с женой забились в теплый автомобиль Каммингс. Карен раздобыла и привезла с собой запись 1948 года, где Джимми пел свою любимую песню:

Отведите меня на бейсбол, Отпустите меня поскорей раствориться в потоке людей, Грызть попкорн и арахис – и пусть Я уже никогда не вернусь…

Густафсон слушал свой детский голос со слезами на глазах. Его жена и Каммингс, сидевшие рядом, тоже едва не плакали.

В тот же месяц Каммингс отправилась в Нью-Свиден, невероятно прекрасный в своей грубости городок на севере штата Мэн, где строгие угловатые дома вычерчиваются на фоне еще более сурового, аскетичного ландшафта. Городские старожилы тоже помнили поездки Густафсона на химиотерапию в Бостон. Его подвозили местные автомобили, грузовики или фургончики доставки заказов, которые направлялись на побережье или обратно: ребенка спасали всем городком. Оставив Каммингс на кухне, Густафсон поднялся наверх и вернулся с картонной коробкой. Аккуратно свернутая, там лежала видавшая виды бейсбольная форма, которую “Бостон брейвз” подарили Джимми в вечер памятного радиоэфира Эдвардса. Иных доказательств Каммингс не требовалось.