Сиддхартха Мукерджи – Царь всех болезней. Биография рака (страница 80)
Прибыв в мае 1999 года на ежегодную конференцию онкологов в Атланте, Безвода держался победителем[790]. Он уверенно поднялся на трибуну, изобразив досаду из-за того, что его имя снова произнесли неправильно, и продемонстрировал первые слайды. Когда он представлял свои данные, омывая монотонным голосом десятки обращенных к нему лиц, аудитория потрясенно молчала. Волшебник из Витватерсранда снова сотворил чудо. Молодые женщины, прошедшие в его йоханнесбургской больнице ауто-ТКМ по поводу опаснейшего рака молочной железы, демонстрировали поразительные результаты[791]. Почти 60 % пациенток, которых он лечил высокодозной химиотерапией с пересадкой костного мозга, оставались живыми уже восемь с половиной лет – против 20 % в контрольной группе. Для пациенток Безводы кривая выживаемости выходила на плато лет через семь, и смертей больше не было, что наводило на мысль не просто о выходе в ремиссию, а об окончательном выздоровлении многих из выживших. Трансплантологи разразились бурными аплодисментами.
Но однозначно триумфальные результаты Безводы выглядели странновато на фоне итогов трех других испытаний, представленных в тот же день, в том числе и Питерсом: они были либо неоднозначными, либо определенно отрицательными. Дюкские исследования, как это ни печально, остались незавершенными из-за нехватки пациенток. Окончательно судить о выгодах трансплантации в плане выживаемости было еще рано, зато недостатки подхода проступили со всей ясностью: из 300 с небольшим пациенток, прошедших ауто-ТКМ, 31 умерла от осложнений – инфекций, тромбозов, отказа тех или иных органов, лейкемии. Вести из Филадельфии удручали еще сильнее. Режим высокодозной химиотерапии не принес ни намека на пользу, ни даже “скромного улучшения”, как мрачно сообщил аудитории докладчик. Сложно организованное, замысловатое шведское испытание, в котором пациенток делили на множество групп и подгрупп, двигалось прямым курсом к неудаче – ни малейшей выгоды на горизонте.
Но как же тогда увязать столь разнящиеся результаты? Президент Американского общества клинической онкологии попросил участников обсуждения вылепить из всех противоречивых фактов какую-то единую форму, но даже эксперты лишь развели руками. “Моя задача здесь состоит в том, – начал один из них в явном замешательстве, – чтобы критически оценивать представленные данные и поддерживать хоть какую-то авторитетность отрасли, сохранив приятельские отношения как с докладчиками, так и с их оппонентами”.
Но даже эта задача представлялась почти невыполнимой. На заседаниях и в кулуарах докладчики и оппоненты сражались из-за мелочей, жестоко критикуя чужие исследования. Разрешить ничего не удавалось, приятельски общаться – тем более.
“Любители трансплантаций продолжат их проводить, противники – продолжат не проводить”, – сформулировал в беседе с журналистом из
Безвода покинул конференцию в спешке, оставив за собой кильватер из смятения и неразберихи. Он недооценил значение своих данных: они оказались единственным столпом, на котором держалась вся теория онкотерапии, не говоря уже о четырехмиллиардной индустрии. Онкологи прибыли в Атланту за ясностью, а отбыли из нее вконец раздраженные и растерянные.
В декабре 1999 года группа американских исследователей, обеспокоенная тем, что достоинства этого метода все еще вызывают вопросы, а тысячи женщин требуют лечения, написала Безводе, спрашивая, нельзя ли им приехать в Йоханнесбург и лично ознакомиться с данными его испытаний. Поскольку лишь его трансплантации оказывались столь успешными, возможно, в Витватерс-ранде они выучат важный урок и перенесут эти знания на американскую почву.
Безвода охотно согласился. В первый день визита, когда исследователи запросили учетные документы 154 участниц его испытаний, Безвода прислал им всего 58 папок, причем, что удивительно, все они описывали случаи из экспериментальной (ауто-ТКМ) группы. Когда же гости попытались настоять на просмотре данных контрольной группы, Безвода заявил, что они “потерялись”.
Озадаченные американцы решили копать глубже, и вскрывающаяся картина тревожила их все сильнее[793]. Предоставленные им записи выглядели на удивление халтурно: небрежные одностраничные заметки, сделанные словно бы задним числом, одним махом подытоживали результаты шести или восьми месяцев предполагаемого лечения. Критерии зачисления в испытания найти обычно не удавалось. Безвода утверждал, будто делал трансплантации равному числу темнокожих и белых женщин, но почти все записи касались бедных, полуграмотных темнокожих пациенток йоханнесбургской больницы Хиллброу. Когда же исследователи попросили ознакомиться с формами согласия на процедуру, знаменитую тяжелыми осложнениями, документов снова не нашлось. У больничных наблюдательных советов, обязанных хранить подобные протоколы, разумеется, не осталось ни единой копии. Складывалось впечатление, что никто вообще не давал согласия и не имел ни малейшего понятия об испытаниях. Многих участниц, числившихся как “выжившие”, давным-давно сплавили в стационары паллиативной помощи – умирать от терминальных, некротических стадий рака груди – и исключили из списка подлежащих дальнейшему наблюдению. Одна женщина из экспериментальной группы не получила ни единого лекарства. Еще одна история болезни при ближайшем рассмотрении оказалась мужской, причем раком молочной железы пациент не страдал[794].
Вся эта история оказалась выдумкой, мошенничеством. В конце февраля 2000 года, чувствуя, как петля разоблачения с каждым днем все туже сжимается вокруг него, Вернер Безвода отправил своим коллегам по университету лаконичное письмо, в котором признался в фальсификации части результатов исследования. (Впоследствии он объяснял изменения в записях своим стремлением сделать эксперимент более “доступным” для коллег-американцев.) “Я допустил серьезное нарушение научной этики и поступил недобросовестно”, – написал он[795]. Затем он уволился из университета и прекратил давать какие бы то ни было интервью, перенаправляя все вопросы к своему адвокату. Его номер исчез из телефонного справочника Йоханнесбурга. В 2008 году я сам пытался разыскать Безводу, чтобы взять интервью, но ничего не вышло.
Эпический провал Вернера Безводы стал последним ударом по амбициям высокодозной химиотерапии. Летом 1999 года разработали последнее испытание – проверить, может ли STAMP увеличить выживаемость женщин с раком груди, затронувшим многочисленные лимфоузлы. Через четыре года ответ не оставлял сомнений: никаких видимых преимуществ. Из 500 пациенток, зачисленных в экспериментальную (ауто-ТКМ плюс высокодозная химиотерапия), девять умерли от посттрансплантационных осложнений и еще у девяти лечение вызвало агрессивный, устойчивый к химиотерапии острый миелоидный лейкоз – рак несравненно худший, чем прежний. (Аутотрансплантация костного мозга оказалась совершенно бесполезной в лечении рака молочной железы и многих других опухолей, однако, как выяснилось позже, избавляла от некоторых лимфом – что еще раз подчеркивало гетерогенность раков.)
“К концу 1990-х чары развеялись, – заметил Роберт Мейер. – Последними испытаниями лишь забивали гвозди в крышку гроба. Мы уже лет десять подозревали, каким окажется результат”[796].
Ландшафтный дизайнер Мэгги Кесвик Дженкс наблюдала конец эпохи трансплантации в Шотландии. Дженкс создавала фантастические сады – футуристические вихри из прутьев, прудов, камней и земли, стойко выдерживавшие беспорядочный натиск сил природы. В 1988 году ей провели щадящую операцию по поводу рака молочной железы, а потом и мастэктомию. Некоторое время она надеялась на выздоровление, однако через пять лет, вскоре после 52-го дня рождения, у нее случился рецидив: дали о себе знать метастазы в печени, костях и позвоночнике. В эдинбургской Западной больнице общего профиля она прошла курс высокодозной химиотерапии с последующей ауто-ТКМ. Дженкс не могла знать, что испытания STAMP в конце концов провалятся. “Доктор Билл Питерс <…> пролечил [трансплантацией] несколько сотен женщин, – писала она, не теряя надежды на исцеление. – Средняя продолжительность ремиссии у его пациенток составляла восемнадцать месяцев. Сейчас мне это кажется целой жизнью”. У самой Дженкс в 1994 году, едва прошли те самые 18 месяцев после трансплантации, снова случился рецидив, и в июле 1995-го она скончалась.
В эссе, озаглавленном “Взгляд с передовой”[797], Мэгги сравнила свой опыт переживания рака с ситуацией, когда кто-то глухой ночью внезапно просыпается в огромном реактивном самолете, откуда его сбрасывают с парашютом над незнакомой местностью, не дав даже карты.
Ты, будущий пациент, мирно следуешь с остальными пассажирами к далекому пункту назначения, как вдруг в полу возле тебя (почему именно тебя?) разверзается огромная дыра. Возникшие невесть откуда люди в белых халатах надевают на тебя парашют, и вот, не успев ни мгновенья подумать,