Сиддхартха Мукерджи – Царь всех болезней. Биография рака (страница 105)

Однако Друкер не сдавался. В 1993 году он покинул Бостон и основал лабораторию при Орегонском университете здоровья и науки в Портленде. Освободившись наконец от учреждения, чинившего препятствия его сотрудничеству, он немедленно позвонил Лайдону в надежде восстановить взаимодействие. Лайдон рассказал ему, что за последнее время его команда заметно пополнила коллекцию ингибиторов киназ и нашла молекулу, с высокой специфичностью связывающую Bcr-ABL. Назвали ее CGP57148. Выучив важный урок в Бостоне, Друкер отправился в юридический отдел университета, излучая столько небрежности и равнодушия, сколько только мог. Не распространяясь о потенциале швейцарских химикатов, он наблюдал, как юристы рассеянно подписывают бумаги. “Надо мной все только посмеивались, – вспоминал он. – Никто даже мысли не мог допустить, что лекарство сработает”[963]. Через две недели Друкер получил из Базеля посылку с небольшим набором ингибиторов для проверки в его лаборатории.

Тем временем клинический мир ХМЛ постигало разочарование за разочарованием. В октябре 1992 года, за несколько месяцев до того, как CGP57148 пересекла Атлантику[964], флотилия экспертов по лейкемии прибыла в старинный итальянский город Болонью на международную конференцию по ХМЛ. Это великолепное место навевало образы из прошлого. Везалий когда-то читал в здешних амфитеатрах лекции, методично развенчивая теорию Галена о происхождении рака. Однако новости на конференции совсем не вдохновляли. В 1993 году основным методом лечения ХМЛ была аллогенная трансплантация костного мозга, схема, разработанная в Сиэтле Доннеллом Томасом еще в 1960-х. Аллотрансплантация – пересадка пациенту чужого костного мозга, – в общем-то, могла повышать выживаемость больных ХМЛ, однако преимущества зачастую были так малы, что проявлялись только в масштабных испытаниях. Даже трансплантологи мрачно признавали в Болонье, что польза от методики невелика. “Без пересадки костного мозга избавиться от лейкоза невозможно, – подытоживало одно исследование, – однако положительное влияние пересадки на общую выживаемость отмечается лишь у части пациентов, <…> и для его оценки необходимо много сотен случаев и не меньше десятилетия”[965].

Подобно большинству специалистов по лейкозам, Друкер был слишком хорошо знаком с этими унылыми рассуждениями. “Каждый считал нужным раз за разом покровительственно твердить мне, что рак – штука сложная. Как будто я когда-то заявлял обратное!”[966] Набиравшая популярность догма гласила, что ХМЛ, скорее всего, от природы устойчив к химиотерапии. Хоть развитие лейкоза и запускала единственная транслокация с образованием гена BCR-ABL, к моменту постановки диагноза в расцвете болезни злокачественные клетки накапливали столько дополнительных мутаций, что против эффектов такого генетического хаоса оказывались бессильны даже терапевтические кувалды вроде трансплантации. Инициирующее действие киназы Bcr-ABL должно было меркнуть на фоне других, более влиятельных мутаций. Друкер боялся, что применение ингибитора киназы для контроля болезни будет чем-то вроде самозабвенного тушения спички, которая уже разожгла лесной пожар.

Летом 1993 года, получив от Лайдона долгожданное вещество, Друкер добавил его в культуру клеток ХМЛ[967]. Он не рассчитывал на многое, однако культура отреагировала быстро и массово: за ночь обработанные клетки погибли, оставив плавать в культуральных флаконах лишь свои сморщенные оболочки. Друкер был поражен. Введением лейкозных клеток мышам он добился развития болезни и принялся лечить животных новым средством. Как и в первом эксперименте, рак регрессировал за считаные дни. Лекарство, судя по всему, действовало специфично, не затрагивая нормальные клетки крови у мышей. Тогда онколог приступил к третьему эксперименту: взял образцы костного мозга у нескольких пациентов с ХМЛ и добавил к ним CGP57148. Раковые клетки вскоре погибли, нормальные остались невредимы – Друкеру удалось вылечить лейкоз в чашке Петри.

Все свои наблюдения он изложил в журнале Nature Medicine. Это было энергичное, компактное исследование: всего пять тщательно продуманных и чисто поставленных экспериментов, подводивших к простому заключению: “Это вещество может быть полезно влечении Вег-ABL-положительных лейкозов”[968]. Первым автором статьи шел Друкер, последним, то есть “старшим”, – Лайдон, а Бухдунгер и Циммерман значились ключевыми исполнителями.

Друкер ожидал, что его результаты приведут Ciba-Geigy в экстаз: в конце концов, лекарство с высочайшей специфичностью к продукту онкогена в раковой клетке было давним пределом мечтаний онкологов. Однако швейцарская компания находилась тогда в процессе слияния со своим конкурентом, фармгигантом Sandoz. Рожденная от этого слияния исполинская корпорация Novartis сочла уникальную специфичность молекулы CGP57148 ее фатальным недостатком. Доведение вещества до статуса лекарственного средства для людей требовало новых проверок – экспериментов с животными и клинических исследований, которые обошлись бы компании минимум в ко, а то и в 200 миллионов долларов. Каждый год ХМЛ заболевает по нескольку тысяч американцев. Перспектива тратить миллионы на молекулу, приносящую пользу тысячам, энтузиазма у Novartis не вызывала.

Друкер внезапно оказался в вывернутом наизнанку мире, где академический ученый вынужден упрашивать фармкомпанию провести клинические исследования ее же продукта. У Novartis нашлась уйма предсказуемых отговорок: “Лекарство <…> не сработает, окажется слишком токсичным, не принесет никаких денег”[969]. С 1995 по 1997 год Друкер постоянно курсировал между Портлендом и Базелем, пытаясь убедить руководство компании продолжить клиническую разработку лекарства. “Либо пускайте [вещество] в клинические исследования, либо продайте мне лицензию. Решайте”, – настаивал он. Друкер рассудил, что если Novartis не будет доводить до ума препарат, то он сможет поручить это Другому химику. “В худшем случае я готов был заняться этим в собственном подвале”, – вспоминал он.

Он заранее подобрал врачей для вероятных клинических испытаний лекарства на больных ХМЛ. В его команду должны были войти Чарльз Сойерс из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, гематолог Моше Талпаз из Хьюстона и Джон Голдман из Хаммерсмитской больницы в Лондоне – все общепризнанные авторитеты в области ХМЛ. Друкер рассказывал: “У меня в клинике лежали пациенты с ХМЛ, для которых не было эффективных вариантов лечения. Каждый день, возвращаясь домой, я давал себе обещание еще немного потеребить Novartis”.

В начале 1998-го руководство фармгиганта наконец уступило и согласилось синтезировать несколько граммов вещества CGP57148, достаточных для исследования примерно на 100 пациентах[970]. Друкеру дали шанс – но только один: компании Novartis затея с CGP57148 – к тому моменту трофеем самой амбициозной ее охоты на лекарство – изначально виделась провальной.

Впервые я услышал о лекарстве Друкера осенью 2002 года, когда еще ординатором сортировал пациентов в скоропомощном отделении Массачусетской больницы общего профиля. Один интерн позвал меня посоветоваться по поводу мужчины средних лет с ХМЛ в анамнезе: он пришел в клинику с жалобой на сыпь. Стоило мне это услышать, как в голове сложились инстинктивные выводы: пациенту сделали пересадку донорского костного мозга, сыпь – первый признак грядущей катастрофы. Иммунные клетки чужеродного мозга атакуют организм больного, налицо конфликт “трансплантат против хозяина”. Прогноз мрачный. Пациенту нужны стероиды, иммунодепрессанты и немедленное помещение на этаж трансплантации.

Однако я ошибся. В красной папке с историей болезни упоминаний о пересадке костного мозга не было. Пациент протянул мне руку, демонстрируя сыпь, и в ярком свете неоновых ламп приемной я разглядел лишь несколько разрозненных, на вид безвредных прыщиков – ничего похожего на темную крапчатость реакции на трансплантат. В поисках иного объяснения я проверил, что за лекарства он принимает. В истории значился всего один препарат – “Гливек”, лекарство Друкера под новым названием[971].

Сыпь была лишь незначительным побочным эффектом препарата. Основной же эффект, хоть и не заметный невооруженным глазом, был куда существеннее. В мазке крови, положенном под микроскоп в патологической лаборатории на втором этаже, клетки нового пациента выглядели на удивление обычными. “Нормальные эритроциты, нормальные тромбоциты, нормальные лейкоциты”, – бормотал я себе под нос, медленно перемещая взгляд по трем линиям клеток и не в силах увязать наблюдаемую картину с диагнозом. В мазке я так и не нашел ни единого лейкозного бласта. Если у пациента и вправду был ХМЛ, то в глубочайшей ремиссии, не позволяющей выявить даже минимальные признаки болезни.

К зиме 1998 года Друкер, Сойерс и Талпаз повидали уже дюжины подобных ремиссий. Первым экспериментальным пациентом Друкера стал 60-летний пенсионер, бывший проводник поезда с Орегонского побережья. Он прочитал о новом лекарстве в местной газете и тут же обратился к ученому, предлагая себя на роль морской свинки. Друкер дал ему маленькую дозу “Гливека” и остаток дня провел у его кровати, нервно ожидая признаки интоксикации. К ночи пациент был все еще жив и даже не демонстрировал никаких нежелательных эффектов лекарства. “Та молекула впервые попала в организм человека и запросто могла учинить в нем хаос, но этого не произошло, – вспоминал Друкер. – Я испытал невероятное облегчение”.