Сиддхартха Мукерджи – Царь всех болезней. Биография рака (страница 103)

Для борцов за права больных раком груди смерть Нельсон стала переломным событием. Разъяренные и отчаявшиеся активистки 5 декабря 1994 года ворвались в кампус Genentech и устроили там “похоронную процессию” из 15 машин с плакатами, на которых Нельсон незадолго до смерти была запечатлена в химиотерапевтическом тюрбане. Женщины кричали и сигналили, разъезжая по ухоженным газонам. Одна из самых видных активисток движения, медсестра Грасия Баффлебен, страдавшая раком молочной железы, припарковала машину перед каким-то из главных зданий и приковала себя к рулю. Один из лабораторных корпусов исторг из себя спотыкающегося исследователя, который кричал: “Я ученый, работающий над лекарством от СПИДа. Почему вы здесь? Вы слишком сильно шумите!” В этом заявлении воплотилась гигантская и продолжающая расти пропасть между учеными и пациентами.

“Похороны” Марти Нельсон заставили Genentech осознать новую реальность. Нарастающая ярость общественности грозила обернуться для компании катастрофой. Не в силах унять активистов, Genentech была вынуждена присоединиться к ним. Даже Кёрд, пусть и неохотно, признал местную команду помощи больным раком груди “сильной группой с адекватно направленной активностью”.

И вот в 1995 году делегация ученых и руководителей Genentech вылетела в Вашингтон на встречу с Фрэнсис Виско, председателем Национальной коалиции по борьбе с раком молочной железы, надеясь убедить это влиятельное профильное объединение общественности выступить посредником между компанией и группой активистов из Сан-Франциско. Адвокат по профессии, прагматичная, харизматичная и находчивая Виско почти 10 лет варилась в бурлящем котле политических аспектов рака молочной железы. Ей было что предложить Genentech, но с одним жестким условием: компания должна обеспечить расширенный доступ к “Герцептину”. Требуемая программа должна позволять онкологам лечить этим препаратом и вне рамок клинических исследований. Взамен Национальная коалиция возьмет на себя роль посредника между Genentech и ожесточенным, враждебным сообществом онкобольных. Виско предложила свою кандидатуру в комитет планирования III фазы исследований и помощь в наборе пациенток через обширную сеть контактов коалиции. Genentech наконец учила давно назревший урок – проводить испытания не на больных, а вместе с больными. (В конце концов компания передала программу сострадательного доступа к своему антителу в ведение стороннего агентства, которое распределяло препарат по лотерейной системе: женщины подавали заявки и “выигрывали” право на лечение, тем самым избавляя Genentech от принятия этически трудных решений.)

Так вокруг одной смертельной болезни сложился непростой треугольник действующих сил, объединивший академических ученых, фарминдустрию и защитников пациентов для подготовки крупномасштабного рандомизированного плацебо-контролируе-мого исследования “Герцептина”. В нем должны были участвовать тысячи женщин с метастатическим Нег2-позитивным раком молочной железы. С помощью обширной электронной рассылки коалиции Виско уведомила об исследованиях пациенток по всей стране. Ее соратница, эпидемиолог Кей Диверсии, вошла в наблюдательный совет исследования, закрепляя зарождавшееся сотрудничество Genentech и Национальной коалиции – академической медицины и общественных активистов. Проводить исследования должна была звездная команда онкологов: Ларри Нортон из Мемориального онкологического центра Слоана – Кеттеринга, Карен Энтман из Колумбийского университета, Дэниел Хейз из Гарварда и, разумеется, Сламон из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе.

В 1995 году при когда-то немыслимом содействии этих сил Genentech начала III фазу проверки “Герцептина”, которая включала три независимых испытания. Самым важным из них стало рандомизированное исследование под номером 648, в котором сравнивали эффективность лечения недавно диагностированного метастатического рака груди стандартной химиотерапией и той же химиотерапией в сочетании с “Герцептином”. В исследовании, стоившем компании 15 миллионов долларов, участвовали 469 женщин и 150 онкоклиник по всему миру.

В мае 1998 года 18 тысяч специалистов по раку собрались в Лос-Анджелесе на 34-й встрече Американского общества клинической онкологии, где Genentech планировала обнародовать результаты исследований “Герцептина”. В воскресенье 17 мая, на третий день встречи, многотысячная публика набилась в душный амфитеатр конференц-центра, где проходила спецсессия, посвященная роли гена HERi/neu в развитии рака груди[949]. Сламон должен был выступать последним. Он появился на трибуне, словно сгусток нервной энергии, характерным жестом подергивая усы.

Клинические результаты на подобных конференциях обычно докладывают по стерильной, отполированной схеме, под мелькание сине-белых слайдов, иллюстрирующих основные положения графиками выживаемости и статанализа. Однако Сламон, наслаждаясь важностью момента, начал не с чисел, а с полученных его студентом в 1987 году 49 размытых полосок на геле. Онкологи отвлеклись от лихорадочного царапанья ручками по бумаге. Репортеры прищурились, разглядывая полоски.

Сламон напомнил аудитории, что этот гель выявил ген без “родословной”: наука тогда о нем ничего не знала – ни происхождения, ни функции, ни механизма работы. Это был лишь четко различимый усиленный сигнал в части случаев рака молочной железы. На те самые полоски Сламон поставил лучшие годы своей научной карьеры. Вместе с ним в этой рискованной затее участвовали Ульрих, Шепард, Картер, Ботштейн, Левинсон, Виско, онкоактивисты, боссы фарминдустрии, клиницисты и, конечно, Genentech. Прежде чем поделиться плодами их общих усилий, Сламон освежил в памяти собравшихся заковыристую историю нового лекарства.

Перед объявлением результатов Сламон выдержал театральную паузу. В ключевом испытании 648 стандартную химиотерапию (либо адриамицин с цитоксаном, либо таксол) получали все 469 женщин[950]. Их случайным образом распределили по двум группам: первой вводили помимо цитотоксических лекарств “Герцептин”, а второй – плацебо. Группа с добавкой “Герцептина” по всем измеряемым параметрам явно превосходила контрольную. Частота ответов на стандартную химиотерапию в ней взлетала на 150 %, а опухоли уменьшались у половины женщин, в то время как в контрольной группе – лишь у трети. Время до прогрессирования болезни возрастало с 4 до 7,5 месяцев. У пациенток с крайне устойчивыми к типичной схеме “адриамицин + цитоксан” опухолями преимущества “Герцептина” проявлялись ярче всего: его сочетание с таксолом повышало частоту ответов почти до 50 % – до показателя, неслыханного в недавней клинической практике. Динамика выживаемости следовала той же тенденции: участницы, получавшие “Герцептин”, жили на 4–5 месяцев дольше.

Иные из этих достижений в численном выражении могли казаться незначительными: ну что такое продление жизни на четыре месяца? Но ведь у женщин, допущенных к испытанию, диагностировали последние стадии метастатического рака, из-за неоднократных курсов химиотерапии устойчивого к любым стандартным препаратам. Все пациентки страдали самыми худшими, самыми агрессивными формами рака молочной железы. (В клинической онкологии обычно так и бывает: новые средства начинают тестировать на самых тяжелых, не поддающихся лечению случаях, когда даже небольшое преимущество оправдывает риск.) Истинная же эффективность герцептина могла проявиться в лечении первичных пациенток – женщин с ранними стадиями рака, еще не знакомого с химиопрепаратами.

В 2003 году стартовали два огромных многонациональных исследования эффективности “Герцептина” в группе нелеченых пациентов с ранними стадиями болезни[951]. В одном из этих исследований препарат повышал четырехлетнюю выживаемость на 18 % по сравнению с плацебо. Во втором, хотя его и приостановили, наблюдали столь же существенный эффект. После статистического объединения результатов испытаний стало ясно, что общая выживаемость женщин, получавших “Герцептин”, повышалась на 33 %. Это была беспрецедентная величина в истории химиотерапии Нег2-положительного рака. “Результаты, – писал один онколог, – просто ошеломляющие, <…> не эволюционные, а революционные. Рациональное развитие прицельно бьющей по отдельным молекулам терапии подсказывает направление, в котором может совершенствоваться лечение рака молочной железы. Несомненно, найдутся новые мишени и новые агенты[952].

Вечером 17 мая 1998 года, после того как Сламон доложил потрясенной аудитории результаты исследования 648, компания Genentech устроила грандиозный прием в “Голливуд-террас”, лос-анджелесском ресторане под открытым небом. Вино лилось рекой, беседы текли легко и непринужденно. На днях FDA рассмотрело данные трех клинических исследований “Герцептина”, включая 648-е, и собиралось в кратчайшие сроки одобрить препарат. Это была горькая посмертная победа Марти Нельсон: лекарство, которое могло бы спасти ее, вот-вот станет доступным всем больным – его больше не будут придерживать для испытаний или сострадательного применения.

“Компания, – писал журналист Роберт Базелл, – пригласила всех исследователей наряду с их собственной Нег2-командой. Прибыли и активисты: Мэрилин Макгрегор и Боб Эрвин [муж Марти Нельсон] из Сан-Франциско и Фрэнсис Виско из Национальной коалиции по борьбе с раком молочной железы”. Вечер был приятным, ясным и очень эффектным. “Теплое оранжевое свечение закатного солнца над долиной Сан-Фернандо задавало тон торжеству. Каждый на этой вечеринке отмечал колоссальный успех. Женские жизни будут спасены и громадные состояния сколочены”.