Сиддхартха Мукерджи – Царь всех болезней. Биография рака (страница 102)

Поздно вечером после завершения процедур пациентки расходились, и каждая двигалась своим путем. Кто-то, как Барбара, возвращался домой и молился. Ну а кто-то заправлялся мартини.

Шишка на шее у Барбары – единственная опухоль во всей группе, которую можно было видеть, трогать и легко оценивать в динамике, – стала компасом испытаний. На утро первой капельницы с антителом к Нег2 все женщины по очереди подошли потрогать шишку над ключицей Барбары, и этот глубоко интимный ритуал повторяли потом каждую неделю. Уже через две недели после введения первой дозы наступили неоспоримые перемены: опухоль размягчилась и заметно уменьшилась. “Мы начали верить, что что-то происходит, – вспоминала Брэдфилд. – Внезапно до нас дошло, как же нам повезло”.

Но не все оказались столь удачливы, как она. Молодая женщина с рецидивом метастатического рака, измученная тошнотой, в какой-то вечер не нашла в себе сил поддерживать достаточный уровень жидкости в организме. Ее рвало всю ночь, и под утро, от усталости уже не в состоянии впихивать в себя воду и думать о последствиях, она погрузилась в сон, а на следующей неделе умерла от отказа почек.

Поразительная реакция Барбары на лечение продолжалась. Через два месяца после начала испытаний на повторной компьютерной томограмме опухоль над ключицей почти исчезла, а легочные метастазы уменьшились как в числе, так и в объеме. Ответ на лечение у остальных 13 пациенток был не столь очевиден. Через три месяца, на экваторе испытаний, после того как Сламон вместе с представителями Genentech и внешними экспертами по клиническим исследованиям провел ревизию результатов, пришлось принять нелегкое решение. У некоторых женщин опухоли не уменьшились, но и не выросли: могло ли это считаться положительным ответом? Часть пациенток с метастазами заявляла об ослаблении болей в костях – но ведь боль нельзя оценить объективно. После долгих и ожесточенных споров координаторы испытаний настояли на том, чтобы исключить из программы семь женщин: их результаты не поддавались количественному анализу. Еще одна пациентка сама перестала ходить на инфузии. Только пять человек из первоначальной группы, включая Брэдфилд, прошли шестимесячный курс до конца. Остальные, разочарованные и ожесточенные, вернулись к своим прежним онкологам. Их надежды на чудесное лекарство рассыпались вновь.

Барбара Брэдфилд закончила цикл лечения в 1993 году и жива по сей день. Седовласая женщина с ясными серо-голубыми глазами, она живет в маленьком городке под Сиэтлом, гуляет по окрестным лесам и ведет дискуссионную группу при церкви. Она живо вспоминает свои дни в лос-анджелесской клинике – ту слабо освещенную комнату, где медсестры отмеряли лекарства, те странно-интимные прикосновения других пациенток к узелку на ее шее… И разумеется, Сламона. “Деннис – мой герой, – сказала она. – Во время его первого звонка я отказалась, но с тех пор больше не отказывала ему ни в чем”. Я разговаривал с ней по телефону, и казалось, в трубке потрескивает не статическое электричество, а жизненная энергия этой женщины. Она забросала меня вопросами о моих исследованиях. Под конец я поблагодарил ее за уделенное время, но она сама извинилась за то, что отвлекает меня от работы. “Ступайте, ступайте! – со смехом сказала она. – Столько людей ждет ваших открытий!”

Лекарства, тела и доказательства

У умирающих нет ни времени, ни энергии. Мы не можем придерживаться схемы “одна женщина, одно лекарство, одна компания” одновременно.

Казалось, мы вступаем в дивный новый мир точно нацеленных, менее токсичных и более эффективных комбинированных средств терапии.

К лету 1993 года новости о первой фазе исследований Сламона пожаром разнеслись по официальным и неофициальным каналам среди больных раком молочной железы. В приемных, инфузионных отделениях и кабинетах онкологов пациентки обсуждали нечастые, зато дотоле невиданные результаты и ремиссии. Новостные рассылки групп поддержки раздували надежды и шумиху вокруг “Герцептина”. Эта пороховая бочка, набитая ожиданиями, неминуемо должна была взлететь на воздух.

Проблема состояла в “сострадательном применении”. Нег2-позитивный рак молочной железы – один из самых скоротечных и смертоносных вариантов заболевания, и пациентки готовы были испробовать все, что сулило хоть какие-то положительные клинические изменения. Онкоактивисты колотили в двери Genentech, требуя выпустить в массовое производство лекарство для женщин с Нег2-позитивным раком груди, которым не помогли другие средства. Они заявляли, что больные рады бы, да не могут ждать, пока лекарство пройдет бесконечные проверки: потенциально спасительное средство необходимо им прямо сейчас. “Настоящий успех приходит лишь тогда, когда эти современные лекарства оказываются в человеческих организмах”, как выразился один писатель в 1995 году.

Впрочем, Genentech измеряла настоящий успех совсем иными величинами. “Герцептин” пока не получил одобрения FDA: эта молекула еще не вышла из пеленок. Компании требовались образцовые испытания – не простое направление новых лекарств в организмы, а тщательно отслеживаемое направление тщательно отслеживаемых лекарств в тщательно отслеживаемые организмы в ходе тщательно отслеживаемых испытаний. Руководство компании и в следующей фазе исследований “Герцептина”, начатой в 1993-м, предпочло не распыляться. Число женщин, принятых в программу, свели к абсолютному минимуму: 27 пациенток в Центре Слоана – Кеттеринга, 16 в Калифорнийском университете в Сан-Франциско, 39 – в Лос-Анджелесе[945]. За этой крохотной выборкой компания намеревалась следить детально и долго. “Наши программы не рассчитаны <…> на сострадательное применение”, – резко заявил Джон Кёрд журналистам. Большинство врачей – участников первой фазы исследований с ним согласились. “Если будете делать исключения и отклоняться от протокола, – сказал Дебу Трипати, один из руководителей испытаний в Сан-Франциско, – то получите массу пациентов, чьи результаты совершенно не помогут понять, работает ли лекарство на самом деле. Этим вы только отсрочите <…> выход препарата в общий доступ”[946].

За пределами уединенных лабораторий Genentech разразилась настоящая буря. Сан-Франциско просто не мог держаться в стороне от противоречия между сострадательным применением и тщательным, сфокусированным исследованием. В конце 1980-х, когда в городе бушевала эпидемия СПИДа, а в знаменитое отделение $Б поступали десятки пациентов, гомосексуалы объединялись в группы типа “Коалиции по мобилизации сил для борьбы со СПИДом” (ACT UP) и требовали скорейшего доступа к лекарствам, в том числе в формате программ сострадательного применения. Активисты движения за права больных раком молочной железы видели в тех прежних битвах мрачное отражение своей нынешней борьбы. “Почему умирающие от рака груди женщины должны с таким трудом добиваться доступа к экспериментальному лекарству, которое может продлить им жизнь? – гласила одна из рассылок. – СПИД-активисты вот уже много лет договариваются с фармкомпаниями и FDA о получении новых лекарств от ВИЧ, еще проходящих клинические исследования. Женщины с метастатическим раком молочной железы, которым не помогло стандартное лечение, без сомнения, должны знать о программах сострадательного применения экспериментальных лекарств и иметь к этим программам доступ”.

Или, как выразился другой автор, “научная неопределенность – не оправдание для бездействия. <…> Мы не можем ждать «доказательств»”[947].

Одной из тех, кто не мог ждать доказательств, была общительная брюнетка Марти Нельсон, гинеколог из Калифорнии[948]. Она обнаружила злокачественное образование у себя в груди в 1987 году, когда ей было всего 33, прошла через мастэктомию, множественные курсы химиотерапии и наконец вернулась к своим пациентам в Сан-Франциско. Опухоль исчезла. Шрамы зарубцевались. Нельсон думала, что выздоровела.

В 1993-м, через шесть лет после первой операции, Нельсон заметила, что шрам на груди начал отвердевать. Вначале она не придала этому значения, однако плотная полоска ткани означала возвращение рака, коварно прокравшегося вдоль рубцов и расцветшего мелкими очагами в груди. Нельсон, одержимо штудировавшая медицинскую литературу о раке молочной железы, слышала о HER2. Прозорливо рассудив, что ее вариант может оказаться Негг-положительным, она попыталась отдать образец своей опухолевой ткани на анализ.

Однако вскоре Нельсон обнаружила, что обитает в кошмаре Кафки. Ее страховая компания заявляла, что раз “Герцептин” еще не прошел клинические исследования, то проверять опухоль на активность HER2 не имеет смысла. Genentech же стоял на том, что без подтверждения Нег2-статуса они не могут предоставить Марти доступ к препарату.

Летом 1993 года, когда рак Нельсон прогрессировал с каждым днем, рассылая метастазы в легкие и костный мозг, борьба перешла в неотложную политическую фазу. Нельсон попросила связанную с ACT UP местную команду поддержки людей с раком молочной железы помочь ей передать образцы опухоли на анализ и получить “Герцептин” для сострадательного применения. Действуя через свою сеть активистов, команда попросила несколько лабораторий в Сан-Франциско и окрестностях проверить опухоль Нельсон на активность HER2. В октябре 1994-го это сделали в местном отделении Калифорнийского университета. Результат оказался резко положительным: Нельсон была идеальной кандидатурой для лечения антителом к белку Нег2. К сожалению, новость пришла слишком поздно. Через девять дней, все еще дожидаясь одобрения компании-разработчика на введение “Герцептина”, Марти впала в кому и умерла. Ей был 41 год.