Шуй Жу Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 3 (страница 4)
Обернувшись к актерам, Дашэн тихонько проговорил:
– А я что говорил, такой уж наш хозяин вспыльчивый, рано или поздно, а сдержать себя не сможет!
Глядя на расхаживающего из стороны в сторону Шан Сижуя с голым торсом, Чэн Фэнтай почувствовал, что у него зарябило в глазах, и окликнул актера:
– Я почти закончил сверять счета, Шан-лаобань, смывайте-ка скорее грим и одевайтесь, нам есть о чем поговорить.
Не проронив ни слова, Шан Сижуй поспешно вытащил из прически украшения и мылом с ледяной водой стер грим. Он слишком долго ходил сегодня с краской да вдобавок ужасно разозлился – в итоге переборщил с умыванием, и лицо его раскраснелось, как будто обветрилось. Он переоделся в короткую рубашку и, гневно поблескивая глазами, встал за спиной у Чэн Фэнтая, скрестив руки на груди – точно какой-нибудь пьяный головорез, готовый затеять драку.
Чэн Фэнтай захлопнул приходно-расходную книгу и с легкой улыбкой сказал счетоводу:
– Эти книги смотреть бесполезно, даже в тех записях, что совпадают с вещами из хранилища, множество упущений. А расходы на повседневные нужды здесь и вовсе не указаны. Разве не вы, почтенный, здесь все решаете? Почтеннейший счетовод – мастер своего дела!
По природе своей Шан Сижуй был человеком невежественным, эдаким императором, чьи подданные запросто его обманывают. Прежде было так: что его шисюны и шицзе скажут, тому Шан Сижуй и верит, теперь же всем заправлял Чэн Фэнтай, что тот скажет, тому он и поверит. Он свел брови, готовый голыми руками растерзать старикана.
Набравшись мужества, счетовод указал пальцем на небо и топнул по земле:
– Всю жизнь я положил на бухгалтерию, разрази меня гром, если я утаил от хозяина хоть грош!
Чэн Фэнтай вскользь взглянул на шисюна и сказал:
– Хозяев у труппы «Шуйюнь» было немало, кого же вы, почтенный, признаете за своего?
Счетовод, не обращая внимания на Чэн Фэнтая, старательно увещевал Шан Сижуя:
– Шан-лаобань, это ж как так можно нагло врать, безо всяких доказательств! Я человек уже в возрасте, разве могу я стерпеть несправедливые обвинения! – Шан Сижуй не успел еще сесть, а счетовод уже опередил его, демонстративно усевшись с мрачным выражением на лице.
С точки зрения Чэн Фэнтая, раз уж они теперь знают, кто в труппе промышляет воровством, следует или вытребовать у них украденное, или вовсе прогнать прочь, зачем еще искать доказательства? Больше мечтайте, вам что тут, суд? Однако в финансах Шан Сижуй был человеком честным: ходу его мыслей недоставало изворотливости, он стремился завоевать расположение других, убедить их в своей правоте, восстановить справедливость, вот почему речь счетовода поставила его в тупик. Он беспомощно воззрился на Чэн Фэнтая, словно вместе с бухгалтером требовал от него доказательства хищений. Чэн Фэнтая это ужасно разозлило – никакой солидарности! Маски уже сорваны. Если не выгнать сегодня провинившихся шисюнов и шицзе из храма искусства, они и дальше продолжат вносить смуту в труппу, что приведет к еще большим проблемам. Воды «грушевого сада» мутные и глубокие, тут и без вины найдут кого наказать. Оставить их – все равно что оказаться между молотом и наковальней, растить волков на свою погибель.
Тут вперед шагнула Сяо Лай и, глядя в пол, сказала:
– И я веду записи о расходах труппы «Шуйюнь». Меня попросил Нин-лаобань перед отъездом в Тяньцзинь, сказал, что Шан-лаобань может не беспокоиться о деньгах, если рядом с ним окажется человек, который станет все записывать. Дружба дружбой, а дело делом, с чем-то можно смириться, но совсем не понимать, что творится, нельзя. – Сяо Лай помолчала. – А еще нельзя, чтобы люди забывали о сделанном им добре и откусывали руку, когда протягиваешь им палец.
Уж неизвестно, добавила ли Сяо Лай последние слова от себя, но имеющий уши их услышал – бранившийся прежде шисюн замахнулся на нее, собравшись ударить, однако Лаюэ Хун перехватил его руку. Шан Сижуй отдал приказ, и Сяо Лай мигом принесла из дома стопку приходно-расходных книг. Листая их, Чэн Фэнтай не смог сдержать радостного возгласа:
– Хороша же девчушка!
Хотя записи в книгах делал не профессионал, все было понятно, почерк Сяо Лай также отличался изяществом. Книги она начала вести шесть лет назад и указывала доходы и расходы за каждый день. Шан Сижуй и не знал, что Сяо Лай с таким усердием вела для него бухгалтерию, – его глубоко тронул ее поступок. Когда Чэн Фэнтай закончил сверять записи, то тяжело вздохнул, в душе его поднялась волна ярости – сумма была немыслимой! Труппа «Шуйюнь» и правда как гора сокровищ, но любая гора рухнет под весом стольких дармоедов!
Чэн Фэнтай указал на записи в книге:
– Шан-лаобань, взгляните сами.
Шан Сижуй даже головы не опустил, решительно заявил:
– И смотреть не стану! Все равно ничего не пойму!
Доходы труппы нельзя было оглашать перед всеми, и Чэн Фэнтай, притянув Шан Сижуя за шею, шепнул ему на ухо сумму. Даже у Шан Сижуя, ничего не понимавшего в финансах, от услышанного невольно защемило сердце, выругавшись, он распрямил спину и проговорил:
– Достойная работа, молодцы! Да вы точно Юй-гун[6], что передвинул горы! – Он хлопнул по приходно-расходной книге. – Кто еще желает поспорить?
Но о чем тут еще можно было спорить?
Шан-лаобань все же есть Шан-лаобань: и его дерзновенность и простоватость были по-прежнему при нем. Он стукнул по книгам, потом еще – от каждого удара присутствующие вздрагивали, как от удара молнии.
– Даже если всех вас распродать по кусочкам, недостачи это не покроет! Ладно уж, столько лет мы служили в театре вместе, ничего мне от вас не надо! Но алчность ваша меня ужасает, так что катитесь-ка от меня подальше!
Чэн Фэнтай же, напротив, кинул на Шан Сижуя весьма выразительный взгляд: раз уж все так вышло, стоит вернуть себе хоть что-то, как можно одним росчерком пера списать весь долг! Некоторые шисюны-хитрецы хоть и раскаивались в содеянном, но что-то не спешили отбивать земные поклоны и просить пощады. Они-то надеялись, что если все вместе откажутся выступать, то Шан Сижуй, оставшись без актеров, уступит им. Переглянувшись, притворщики начали собирать вещи, а перед тем как уйти, бросили Шан Сижую:
– Мы-то где угодно прокормимся, а вот заново собрать труппу – дело не из легких!
Сверля их взглядом, Шан Сижуй подумал: «Как будто я без битых огурцов на стол себе не накрою!»
Юань Лань, Шицзю и прочие тоже были нечисты на руку, каждая задолжала труппе огромные суммы. Но актрисам найти новое пристанище намного сложнее, чем мужчинам, вот они и замерли на месте в замешательстве.
Чэн Фэнтай притянул к себе Шан Сижуя и опять зашептал ему на ухо:
– Те непокорные тебе занозы уже ушли, прочие же, считай, тебя будут слушаться. Не спеши с тем, чтобы призвать их к ответу прямо сегодня, поостынь сперва. Как вернемся домой, спокойно все обсудим.
Окружающие же, увидев, что Чэн Фэнтай шепчется о чем-то с Шан Сижуем, напрочь растерялись. Никто не знал, что за дьявольские планы были на уме у этого красавчика. Ходила молва, что Шан Сижуй и есть Да Цзи[7], погубившая империю, но актеры прекрасно понимали, что это не так, однако со вторым господином Чэном все было непросто, казалось, мыслил он на несколько ходов вперед. Стоило только вспомнить, как прежде он прислуживал Шан Сижую за кулисами, частенько перешучивался с провинившимися шисюнами и передавал им сигареты, угощал их, как и они его, – в общем, они стали друг другу братьями. Сегодня же, когда правда вышла наружу, он не только не заступился за них, но и подлил масла в огонь, настаивая на том, чтобы их выгнали поскорее. Так вот кто здесь истинная Да Цзи!
Шан Сижуй вмиг прислушался к Чэн Фэнтаю. Все же с женщинами он вел себя полюбезнее, те же, кто не пожелал уходить, полагались на личные с ним отношения и были мастерицами в подхалимаже.
Шан Сижуй раздраженно фыркнул:
– Все по домам, спать! Завтра вернемся к этому разговору.
По дороге домой Шан Сижуй вздыхал не переставая:
– На те деньги, что они у меня украли, я прокормил бы троих таких, как ты.
Прежде он все измерял в украшениях для головы, теперь же Чэн Фэнтаем – самыми дорогими своему сердцу вещами. В ночной тьме Чэн Фэнтай полностью сосредоточился на дороге, фонари в южной части города горели через один, полагаться на их свет было никак нельзя. Он пробормотал:
– Столько убытков, а ты взял да отпустил их так просто, чтобы не мозолили тебе глаза? Не очень-то выгодная сделка! Хорошо, давай хоть из тех, кто остался, выжмем сколько сможем!
Шан Сижуй кивнул:
– Я собираюсь подписать с ними договор на тридцать лет!
Чэн Фэнтай охнул:
– И чем же это будет отличаться от расписки о продаже в рабство? Кто такое подпишет?
Шан Сижуй ответил:
– А ты посмотри, как у меня это выйдет!
На следующий день Шан Сижуй действительно подписал с Юань Лань, Шицзю и прочими кабальный договор. На сей раз он проявил прозорливость, подписал договоры от своего личного имени, не упоминая труппу «Шуйюнь». Когда Шан Сижуй шел на уступки, был с ними мягок и добр, всем казалось, будто он пренебрегает своими обязанностями, доброты его никто не помнил, и тут он в один день резко поумнел, стал заботиться о собственной выгоде, невзирая на личные отношения, проявил невиданную ранее жесткость – разумеется, никто тем более не оценит его прежней милости. Помимо Юань Лань и Шицзю, прочие молодые актрисы не горели желанием всю жизнь провести на подмостках, этим договором их все равно что прогоняли из труппы, и вот тогда они сговорились с ушедшими накануне шисюнами и отправились к Цзян Мэнпин за советом. Они ведь помнили, что только ей под силу было укротить Шан Сижуя. Цзян Мэнпин столько лет жила уже в Бэйпине, и что-то прежде они по ней не скучали и не торопились ее навещать. А как только нагрянула беда, так всей толпой ринулись к ней плакаться. Цзян Мэнпин тогда только узнала о беременности, все она принимала близко к сердцу и, услышав их плач и крики о Шан Сижуе, нечистом духе театра, сама не сдержала слез: